Чтение онлайн

– Вот как ты того мужика с топором обманула, он же семью потерял… – вспомнил Олег, подбрасывая в огонь ветки потолще. Вся весёлость Лиски стёрлась с лица. Она стала хмурой, но ненадолго. Через секунду воровка опять улыбнулась, соскочила с камня и присела поближе к костру:

– Я что тебе про ложь говорила? Хорошая ложь только с правдой выходит! Если бы я деток не нянчила, как мне рассказывать про материнское горе? Я возле Дома разок зимовала у одной сердобольной семьи – четверо ребятишек и пятый был ещё на подходе, представляешь?! Батя у них был мужик-то здоровый, на всех мог запасов добыть. Может и жили они из-за того в стороне от общины, в лесу. Я к ним от отчаянья, наверное, сунулась, а они возьми меня, да как родную доченьку приютили, только нянькаться пришлось с малышней…

Лиска фыркнула в кулачок, словно вспоминая что-то забавное:

– Домовёнки эти, скажу я тебе, сущие дьяволы! Взъерошенные, лохматые, непослушные – визжат, бегают по углам! Мать устала от них, они только батьку боятся – он как рявкнет, так у избы стены вздрогнут. Ни одного перед ним не останется: кто под лавку, кто за мамку, кто под кровать хорониться! Но такое ведь редко бывало, отец всё молчит – делами он занят, пищу делит, печь топит, в деревне работает. Большая семья, а ведь приняли. Бывает, что и одного ребёночка нету, ан нет же: «Пошла вон, голодранка поганая!».

Огонь пригревал, настроение у Лиски улучшилось. Олег смотрел на девчонку и улыбался. И не подумаешь, что такая пигалица у стольких семей пережила и столько всего перевидала. Иногда даже казалось, что за свои пятьдесят пять Зим скиталец в разы меньше забот испытал, чем она одна за четыре года скитаний.

– И всё ничего, потихоньку я с это оравой с ума и сходила. Да была у домовят паршивая, такая игра – крадут мелочи всякие, какие только плохо лежат, да и прячут. Друг у дружки мелкота постоянно тырит чего-то, а у гостьюшки и подавно! Были у меня ложечка с вилочкой – красивые такие, серебряные, из Тёплого Лета... подарили мне их… – на этих словах Лиска чуть-чуть запнулась, бросив лукавый взгляд на Олега. – Вилочку то у меня сразу спёрли, а вот ложку я до края обороняла! И вот представь себе – ночь глубокая, спят все давно: папка возле мамки на койке храпит, мелкий в люльке глубокой, сестрёнка двух Зим в гнёздышке возле печки, моё место на лавке – привыкла я там за три месяца. А ложечку, чтоб не украли, под спину себе положила. И тут, просыпаюсь, чую – мне на грудь кто-то давит. Настырно так давит, со всей своей мелкой силы. Два глазка блестят и лохмы нечёсаные – это старшенький ко мне заявился, на грудь лёг и давит – игра вот такая. Сопит в две мелкие дырки и смотрит. Надо такого спросить: «К добру или к худу?». Ежели скажет: «К добру», то сразу отпустит, но на другую ночь может снова прийти. А если: «К худу», и чего-то потребует – то завтра ему надо исполнить. Я домовенка об этом тихонечко спрашиваю, а он молчит, сипит, и глазёнками зыркает. И тут, чую – из-под меня ложечку прут! Братишка его ручонку под спину засунул и драгоценность мою приворовывает!

Лиска вытаращила глаза, будто до сих пор была страсть как обижена кражей на второй раз упёртого!

– Я лохмача с себя ка-ак с лавки сброшу, визжу словно дурка: «Это моё!». Мелкого братца за пятку хватаю, и по круглой заднице ему, и по заднице ложкой, чтобы больше «Ни к добру», ни «К худу» ко мне не совался!

Она сама рассмеялась, да и Олег хрипло заухал. С минуту скиталец и девушка от души хохотали, уж больно забавно и с жестами она всё рассказывала:

– Батька их с койки как вскочит, изба как от рыка встряхнётся! Шуршончики в рассыпную, свет зажгли, а я стою посреди Тепла вся нечёсаная, с ложкой в руке, будто харчеваться ночью собралась, и с меня цепочку украли!

– Какую цепочку? – сквозь смех, удивился скиталец.

– А которую я пуще ложечки берегла! – рассмеялась на пару с ним девушка. – Вот так вот, ободрали Лисичку как липку! Хотя весной мне вернули всё, даже о чём позабыла. Они ведь не воры – домовята только поиграть забирают. Им без этого, понимаешь, нельзя. Они к мелочам да к хозяйству с малолетства приучены: все пересчитывают да раскладывают, а ценное прячут.

– Да? А нам как раз в Дом завтра идти. Может заглянешь к семье своей сердобольной? А вдруг опять на Зиму возьмут? – предложил ей Олег, но Лиска от этого отмахнулась:

– Нет, не пойдём. За Долгую Зиму люди очень уж друг дружке надоедают, да и еды нам хватило с трудом. Конечно, задолго всё забывается, и встретишься с такими, худа не вспомнишь. Но на одном месте я никогда вдругорядь не Зимую: тебя в семье знают уже хорошо, да и грехов накапливается не счесть…

Сказав это, она спрятала взгляд, явно чего-то не договаривая. Продолжая улыбаться, Лиска устроилась возле костра на ночлег. Скиталец остался на страже, хотя газа жутко слипались. Чтобы не уснуть, он достал из-за сапога старый нож. На покатой рукояти красного цвета было вырезано слово «Счастье». Олег часто рассматривал заветный клинок и погружался в воспоминания. К месту ли это было написано, и о чём думала та, что вырезала похожие на руны буквы?

Олег поглядел как Лиска потихонечку засыпает и вновь задумался о предстоящем. Ведь это была его последняя дорога, последняя важная в жизни цель – нужно было встретиться в Китиже со знающим человеком и узнать от него сокровенную правду. А Лиска – последняя попутчица, с кем он связался бок о бок – лгунья, воровка, приживалка и сирота. Он спас её в Чуди, надеясь выйти на тех, кто перед ним провинился. Олег искал правду, а нашёл только девочку, кто продержалась четыре Зимы за счёт вранья. И ведь неправильно она жила, в беды слишком часто влипала. Многие из полушутливых рассказов Лиски обрывались на середине, и о самом плохом она точно не договаривала. Олег задумался – не удастся ли устроить её где-нибудь в Китеже? Хватит сироте мыкаться по свету бездомной. Может быть найдётся ей место в зажиточном городе, а Олег постарается с этим помочь?..

Олег задремал, но с испугом проснулся: нет, сегодня лучше не спать, не спокойно оказалось в лесу под Тавритой! И колдуны со штырями не давали покоя и тот странный шиповник, который рос сам собой на глазах. Тяжёлый был день, от всех мыслей так запросто не избавишься. Только услышав с места Лиски сдавленный сип, Олег понял, что проснулся из-за этого звука. Олег хотел спросить было: «Чего ещё смешного ты вспомнила?», но не сказал. Сжавшись под краем плаща, Лиска еле слышно выла от слез. Она сжимала руками свою рыжую голову, по которой недавно чуть не прошлись топором и причитала:

– Всё хорошо у меня! Хорошо! Всё хорошо у меня, хорошо, хорошо!..

Олег уснул только под утро, а проснулся он от того, что на грудь ему кто-то давит. Прямо перед лицом скитальца торчала смешливая рожица Лиски. Рыжие волосы вздыблены, глаза сверкают без всякой печали, а под верхней губой засунуты две короткие веточки.

– К добру, или к худу? – через силу спросил скиталец.

Лиска надавила на грудь посильнее и завыла словно мелкая нечисть:

– У-у, а ты про фсяких-там духоф и чуждых Яви зверей любиф расскафывать? Скавфы такие ведешь, или тофе считаешь страшным франьём?

– Было время, когда в Доме байки про чудищ ценились. Но теперь не надейся – продать сказки не выйдет.

– Фалко… – пожевала девчонка два деревянных «клыка». – И серебрифко мы с тобой потефряли и есть хофетца так, что фпору станофиться бобрихою.

Олег только поморщился от нарастающего жжения в груди:

– Слезь с меня уже, домовёнок.

Приступ утреннего кашля, смешанного с едкой кровью, накопился в истерзанных лёгких. Но Лиска и не подумала его освободить. Наклонившись к лицу Олега так, чтобы сипеть ему в лицо через ноздри, она проговорила:

– Я не домофёнок! Я Нафь!

Олег чуть не закашлялся. Видя отчаянные попытки скитальца подняться, сирота рассмеялась, вытащила из-под губы веточки и слезла с него:

– Ну чего ты так, дедушка, испужался? Боишься, что я тебя укушу? Так это я шутковала! Хотя страхи твои легко понять можно: Навь все боятся, да только никто их толком не видывал. Живут себе под землёй, режут да грабят оседлых в набегах – вот вся их правда!

– Знаю я, как Навье племя живёт. Побольше твоего знаю!.. – проворчал Олег, поднимаясь с придавленной за ночь земли.