Чтение онлайн

О том, как Берни Мэдофф делал деньги в 1960-х, документальных свидетельств немного, но точно так же обстоят дела с большинством крохотных фирм той эпохи. По его собственной версии, он зарабатывал главным образом трейдингом, регулярно покупая бумаги внебиржевого рынка по одной цене и продавая по другой, существенно дороже, а прибыль вкладывал в расширение операций. Зафиксирован единственный след его ранней деятельности – сделка-андеррайтинг с гарантированными обязательствами, которую фирма провела в марте 1962 года для маленького предприятия A.L.S. Steel из Короны (Квинс). По словам Мэдоффа, его отец выступал посредником этой компании, он и устроил сыну эту сделку. Обещанная маржа была солидной, но Мэдофф сказал, что не помнит в точности, была ли сделка завершена.

Прошли годы, и сложилась семейная легенда, согласно которой в те ранние годы он шел от успеха к успеху, и это вполне правдоподобно, если иметь в виду мелкие трейдинговые операции его нарождающегося бизнеса. Но что касается управления инвестициями, то здесь он чуть ли не с самого начала стал нарушать правила и в результате к середине 1962 года оказался на грани краха.

В то время Мэдофф управлял деньгами примерно двадцати клиентов. В основном это были его родственники, мелкие инвесторы, которые не могли позволить себе рискованных спекуляций. Это не помешало ему, по его собственным словам, инвестировать их сбережения в известный своей непредсказуемостью волатильный рынок новых эмиссий начала 1960-х – предтечу хайтек-пузыря конца 1990-х, когда появилось несметное число интернет-компаний (доткомов). В лихие шестидесятые, «гоу-гоу-годы», рынок был точно так же наводнен мелкими, «мусорными», высокоспекулятивными акциями молодых, неокрепших компаний, которые, случалось, вступали потом в пору расцвета, но куда чаще терпели крах. Поддавшись общему безумию, Мэдофф, наперекор всем нормам и правилам и даже простому здравому смыслу, навязал своим не расположенным к риску клиентам очевидно не подходящие им инвестиции.

Это прегрешение не спишешь на неопределенность регламентаций. За несколько десятков лет до того, как Мэдофф открыл свою контору, регуляторы рынка внедрили обязательные для соблюдения «правила годности» (требование к продавцу рискованных активов проверять платежеспособность клиентов и увязывать возможности рынка с потребностями инвестора). Брокерам запрещено продавать клиентам инвестиции, слишком рискованные для их финансового положения, даже если клиенты изъявляют желание их купить. Продавать клиентам высокорисковые акции новых эмиссий было противозаконно, и Мэдофф не мог об этом не знать.

Это сошло бы ему с рук, если бы рынок новых эмиссий продолжал расти головокружительными темпами. Но после нескольких недель постепенного спада 21 мая 1962 года весь фондовый рынок резко пошел вниз, показав наихудшие в десятилетии недельные потери, а 28 мая рынок обвалился – дневные потери уступали разве что рекордным потерям кануна Великой депрессии 28 октября 1929 года. Этот кризис подкосил легионы молодых брокеров вроде Берни Мэдоффа. Панический трейдинг набрал такую скорость, что биржевое табло отстало на несколько часов. Рынок успокоился за считаные дни, но бум предыдущего года остался в прошлом. В этой мини-катастрофе 1962-го хуже всех пришлось, как говорят, «молодым-горячим, спекулянтам мусорными акциями, калифам на час образца 1961 года из сомнительных брокерских лавочек».

В число этих «молодых-горячих» входил и Берни Мэдофф. Когда рынок новых эмиссий рухнул, доверившиеся Мэдоффу клиенты оказались перед лицом значительных потерь. «Я осознал, что не должен был продавать им эти бумаги», – признавался он позднее.

Мэдофф не только нарушил «правило годности» – основное правило защиты инвестора, но и утаил нарушение, обманом сохранив репутацию и заложив тем самым фундамент всему, что произошло дальше в его преступной жизни. Он просто вымарал потери с клиентских счетов, выкупив у клиентов бумаги новых эмиссий по первоначальной цене и скрыв тот факт, что прибыли его клиентов в действительности были сметены передрягами на финансовом рынке. «Я чувствовал себя обязанным выкупить позиции моих клиентов», – объяснит он потом.

На это, по его словам, ушли все тридцать тысяч долларов капитала, который он сколотил за первые два года в бизнесе. Если бы он не сумел быстро восполнить потери, то остался бы не у дел. Мэдофф обратился к своему тестю Солу Альперну и взял у него взаймы муниципальных облигаций на тридцать тысяч – «в те дни это были для меня большие деньги». Вливание капитала позволило ему возобновить трейдинг. По его словам, он ощутил горький вкус провала, пережил «унизительный опыт».

Если Мэдофф и чувствовал себя «обязанным» покрыть убытки от своей безответственности, он отнюдь не чувствовал себя обязанным предать гласности то, что сотворил с горсткой своих клиентов, по-прежнему считавших его блестящим финансовым управляющим, который уверенно провел свой корабль между опасных подводных камней рыночного фарватера 1962 года.

«Мои клиенты не разбирались в том, что я делаю, поскольку у них не было опыта по части внебиржевого рынка, – признался он позднее в письме из тюрьмы. – А если и разбирались, то не возражали».

Мэдофф настаивал, что это его балансирование на грани закона в начале карьеры (продажа клиентам непригодных ценных бумаг и последующее сокрытие убытков при помощи сфальсифицированных цен) не было финансовой пирамидой – мошенничеством, при котором прибыли, обещанные тем, кто инвестировал первыми, на самом деле выплачиваются из денег, поступивших от последующих инвесторов, а не от законной инвестиционной деятельности. Он попросту воспользовался деньгами своей фирмы, дабы покрыть убытки клиентов и прослыть звездой трейдинга. Такая репутация помогла ему впоследствии привлечь и удержать богатых и влиятельных инвесторов, которые первыми засвидетельствовали его гений.

Вначале Мэдофф придерживался версии, будто он внушил своему тестю уверенность в полной добропорядочности своих действий, предусмотренных якобы андеррайтинговыми договорами. Но спустя некоторое время в письме из тюрьмы он проговорился о том, что Альперн «был в курсе происшедшего и понимал, почему я считал себя обязанным сделать то, что я сделал. К нашему взаимному удовольствию, меньше чем за год я с ним полностью расплатился». Вероятно, Альперн поверил, что юный Мэдофф получил полезный урок и впредь не станет нарушать закон. А может быть, – хотя для тех, кто знал Альперна, это звучит куда менее правдоподобно, – он отлично знал, что Мэдофф растратил деньги инвесторов, но закрыл на это глаза.

Как бы то ни было, случившееся не поколебало доверия Альперна к энергичному зятю, и до конца жизни Альперна у них сохранялись добрые отношения.

Помимо тех неоспоримых фактов, что Мэдофф был трейдером внебиржевого рынка и что весной 1962 года рынок тряхнуло, как самолет, попавший в воздушную яму, с уверенностью утверждать что-либо нельзя, в том числе и правдивость (полную или частичную) рассказа Мэдоффа о досадной ошибке молодости. Когда в нервозные дни после ареста он излагал эту историю обвинителям, в одну кучу смешались запутанные подробности совершенно разных по времени дел, в том числе высокорисковых коротких продаж и других стратегий недавних лет, когда он уже распоряжался деньгами очень крупных клиентов, – сделок, которые, по его словам, не оставили следов на бумаге. У юристов контролирующих органов сложилось четкое впечатление, что строительство пирамиды началось куда раньше, чем он признáет позднее, – возможно, именно с событий 1962 года.

На взгляд Мэдоффа, это пятнышко в его профессиональной биографии тех лет, когда он только делал первые шаги, так или иначе вскоре забылось бы ввиду впечатляющего расширения его бизнеса и всеобщих восторгов от его успешных и совершенно законных операций последующих лет. И тут впору задаться вопросом: с такой ли охотой стекались бы к Мэдоффу новые клиенты, знай они всю правду о катастрофических потерях 1962 года?

Берни Мэдофф пришел на Уолл-стрит не по ковровой дорожке, всегда расстеленной для родовитых выпускников привилегированных частных школ из элегантных окрестностей Манхэттена. Он происходил из семьи со скромными средствами, вечно нуждавшейся, проживавшей в отдаленном районе города – юго-восточном Квинсе.

Его деды и бабки по отцу и по матери эмигрировали из Восточной Европы в начале ХХ века. Дед Берни со стороны отца, портной Соломон Давид Мэдофф, в 1930 году с женой Розой и детьми переехал в Бронкс и работал на предприятиях нью-йоркской швейной промышленности. Дед Берни со стороны матери, Гарри Мантнер, владел небольшой баней в Нижнем Ист-Сайде, где и водопровод был роскошью.

Родители Берни, Ральф Мэдофф и Сильвия Мантнер, поженились в 1932 году, когда Нью-Йорк еще томился в тисках жестокой депрессии. В лицензии на брак Ральф Мэдофф в графе «род занятий» написал коротко: «Кредит». Но совершенно очевидно, что, пробиваясь наверх, он работал и в розничной торговле, и на производстве. Мэдофф говорил, что его отец посещал колледж, но, когда, где и как, представлял себе смутно. Ясно, что Ральф Мэдофф был честолюбивый и цепкий малый и в конце концов пробился на приличную беловоротничковую должность в манхэттенской компании Everlast Sporting Goods Manufacturing, которая была ведущим в стране поставщиком профессионального боксерского инвентаря.

Материальное положение Ральфа, по-видимому, достаточно упрочилось, чтобы они с Сильвией сочли возможным пожениться. В 1934 году у них родилась дочь Сондра. Примерно тогда же Ральф с семьей переселился в Бруклин. Именно там 29 апреля 1938 года родился Берни. Через семь лет, в октябре 1945 года, появился на свет его брат Питер.

Служба в Everlast Ральфа не удовлетворяла, а ожившая экономика ободряла, и в конце 1940-х годов он уволился и начал собственное дело по производству спортивных товаров – основал компанию Dodger Sporting Goods Corporation, прославившуюся боксерской грушей Joe Palooka (по сей день ценимой коллекционерами) и другой продукцией, связанной с героем популярного комикса, боксером-тяжеловесом Джо Палукой. Ральф смог купить скромный двухэтажный дом из красного кирпича в Лорелтоне – поселке на южной окраине Квинса недалеко от места, где теперь находится аэропорт Кеннеди. В апреле 1946 года они с Сильвией и тремя детьми переехали туда и влились в сплоченное сообщество еврейского среднего класса.

Юный Берни Мэдофф ходил в школу № 156, вступил в бойскауты – в 256-й взвод. Рядом было южное побережье Лонг-Айленда, и он стал отличным пловцом, так что на лето устраивался работать спасателем. Однако за этим идиллическим фасадом Мэдоффов подстерегали серьезные денежные неприятности. В начале 1951 года, когда Берни не было еще тринадцати, Dodger Sporting Goods заявила о банкротстве. Рост цен на текстильное сырье, вызванный корейской войной, поставил компанию в трудное положение, и ко времени подачи искового заявления о признании себя банкротом она задолжала около 90 тыс. долларов. Банкротство получило огласку, и некоторые соседи потом вспоминали, как мать Берни Сильвия, чтобы прокормить семью, устроилась в регистратуру на местную станцию переливания крови. После повторной неудачи в делах кредитный рейтинг Ральфа был вконец испорчен, и в какой-то момент дом был передан в налоговый залог.

Махнув рукой на спорттовары, Ральф Мэдофф сунулся в сферу финансов – в качестве маклера-«ищейки» находил для молодых растущих компаний инвесторов и за свои услуги получал процент от привлеченного капитала. К подобной мелкой сошке не предъявлялось автоматического требования регистрироваться брокерами, но Ральф зарегистрировался – только не совсем честно, мягко говоря. В конце 1950-х годов он основал единоличную брокерскую фирму под названием Gibraltar Securities и зарегистрировал ее в Комиссии по ценным бумагам и биржам, но не на свое имя – из-за плохой кредитной истории и денежных проблем, – а на имя Сильвии, хотя именно через эту фирму он проводил свои разовые маклерские сделки. Таким образом сыну, твердо решившему преуспеть в жизни больше, чем отец, был преподан первый урок обмана.

В окружении процветающего среднего класса Лорелтона вереница деловых неудач переживалась семьей Мэдофф весьма болезненно, по признанию самого Берни, сделанному много лет спустя. Но тогда он старался не подавать виду, держаться спокойно и уверенно, так что со стороны казалось, будто он всегда владеет ситуацией. Он был славным парнем и легко находил общий язык со сверстниками, и в школе № 156, и позднее – в школе Фар-Рокауэй. Он определенно не был ни мечтательным одиночкой, ни пассивным ведомым в свите лидера. Его бывший одноклассник рассказал, как Берни на пару со своим другом основал в Фар-Рокауэе что-то вроде молодежного братства или клуба под названием «Вóроны». Собрания его проходили в местной синагоге, но принимали в клуб не только евреев. Так вокруг него сложился первый кружок почитателей, и Берни был в этой компании тем, кто задавал тон.

В школе Берни вступил в команду пловцов, делал успехи, но не задавался, как вспоминал его тренер. Учился он ровно, но без особого рвения, получал свои «хорошо» и «удовлетворительно», так чтобы не нарываться на неприятности и поступить в колледж, но не старался во что бы то ни стало завоевать расположение преподавателей или руководства школы. Некоторые одноклассники рассказывают о его дерзких проказах, но слишком далеко он не заходил. Словом, Берни Мэдофф был, по-видимому, нормальным симпатичным подростком, не упускал случая подработать, понимая шаткость материального положения семьи, и в 1956 году получил диплом об окончании средней школы – без блеска, но и без особых усилий.

Семья Мэдофф не успела воспользоваться подъемом 1950-х, и Ральф Мэдофф убеждал сыновей идти учиться на юристов. Желание понятное для того, кто пережил Великую депрессию и не сумел обрести твердую почву под ногами в послевоенной экономике: Ральфу хотелось, чтобы его сыновья получили такое образование, которое гарантировало бы им престижную работу, добились того, чего он сам добиться не сумел.

Старшим Мэдоффам, да и всем людям их поколения, и в голову не пришло бы рассматривать фондовую биржу как источник статуса или стабильного материального благосостояния. Они ли не видели рынок на максимуме перед крахом 1929 года – и его девяностопроцентное падение в надир в 1932 году? Улетучивались целые состояния. Шикарные дома вдруг шли с молотка, а великолепные родстеры выстраивались на продажу у бровки мостовой с пустыми бензобаками. Биржевые брокеры понуро стояли в хлебных очередях. Тот, кто помнил все это, не находил в Уолл-стрит ничего чарующего: порочная азартная игра, сулящая легкую наживу, но приносящая одни убытки и несчастья. Коли у тебя есть сбережения – держи их в банке, а еще вернее – в кофейной жестянке на верхней полке шкафа.

И если в 1950-е годы инвестирование на Уолл-стрит казалось неразумным, то работа там юнцам вроде Берни Мэдоффа и подавно не светила, и не только из-за риска потерять то немногое, что у них было. В конце 1940-х – начале 1950-х, когда еще не оправившиеся от краха 1929 года инвесторы определенно предпочитали государственные облигации корпоративным бумагам, биржевые брокеры зарабатывали очень скромно. Кроме того, руководство большинства топовых белых-англосаксонских-протестантских фирм Уолл-стрит в упор бы не видело еврейского мальца из Квинса. В освященных временем еврейских фирмах братьев Леман или Лёба такому еще могло бы найтись место в отделе трейдинга или внутренних операций. Но даже там путь к успеху означал бы восхождение по длинной шаткой лестнице в течение неопределенно долгого времени.

Берни, хоть и унаследовал от отца желание быть, что называется, «самому себе боссом», в юристы идти не хотел. В детстве он надеялся занять место в отцовском бизнесе и впоследствии его возглавить, но после случившегося в 1951 году банкротства решил, что хочет продавать спортивное оборудование как представитель производителя, – вроде странствующего коммивояжера, не обязанного носить ненавистные серые брючные костюмы и париться в офисе юридической фирмы или корпорации. Большинство его одноклассников, готовые поделиться воспоминаниями об отрочестве Мэдоффа и о его учебе в колледже в 1950-х годах, вспоминали затеянный им бизнес по установке собранных из бог знает чего оросителей для газонов, которым он увлекся в средней школе после краха отцовского предприятия. По их воспоминаниям, Берни казался молодым и рьяным, испытавшим нужду и возмечтавшим добиться успеха.

И, разумеется, все помнили его роман с Рути Альперн. Родители Рут, Сол и Сара, поселились в Лорелтоне в начале 1950-х, но Рут, как и Берни, родилась в Бруклине. На первый взгляд в истории семей Рут и Берни есть кое-что общее: деды-иммигранты обоих усердно трудились, чтобы вымостить детям дорогу в Лорелтон. Оба были из еврейских семей, хотя Сильвия соблюдала кашрут, а Альперны были не особенно религиозны. К тому же семью Мэдофф, только что влившуюся в средний класс и донимаемую деловыми неудачами, от крепких профессионалов Альпернов отделяли по меньшей мере одна-две ступени социальной лестницы.