Чтение онлайн

— Тут что-то очень важное. И в то же время странное... — произнес Гена. — Ведь Штаты исторически формировались в том числе как множественные поселения приверженцев тех или иных сект, течений в протестантизме, которые на исторической родине, в Британии, не имели должной свободы. А тут — такая реакция...

— Это немного другое, — возразил Смирнов. — Все замкнутые общины, в том числе религиозные, все гетто, диаспоры — они стратифицированы. То есть существует, грубо говоря, элита и быдло. Классовое общество в миниатюре. Есть вожди или владельцы капиталов, которые решают судьбы всех остальных в своих интересах, кардинально отличающихся от интересов сообщества в целом. И есть те, кто пашет на верхушку. А члены «Храма народов» фактически впервые в обозримой из наших дней истории смогли сформировать общину на эгалитарных принципах. Причем, в отличие от тех же иудейских кибуцев, открытую всем желающим, готовым соблюдать общие для всех правила.

— Это были представители низов... — сказал Дашкевич. — Так ведь?

— Да, в основном они. В расовом аспекте много чернокожих. Тогда еще жива была в памяти всех дискриминация и сегрегация. Только-только американское общество начало изживать этот позор.

— Получается, им удалось то, что не удавалось другим, которые хотели того же... — сказал Рахим.

— Да. И в этом уникальность их опыта. Обычно, если мы возьмем какую-нибудь общность, коллектив, причем не просто клуб по интересам, а ту, в рамках которой проходит более-менее полный, завершенный жизненный цикл человека, от производства, добычи средств к существованию, до потребления, — то увидим, что не так-то просто создать такую организацию на принципах равенства и равноценности. Не так-то просто сделать так, чтобы не выделялась эгоистическая верхушка, паразитирующая, жирующая на принудительном аскетизме тех, кто в основании пирамиды. Община Джонса была явным исключением из правил. Он как-то смог подобрать ключ.

— А почему, кстати, сложно этого добиться? — поинтересовался Игнатенко.

— Исторически вопрос согласования общих действий, решений по ним всегда был сложен. Один предлагает одно, другой — другое. И при возникновении непримиримого противоречия один из вариантов его разрешения — раскол. Если для того, кто идет на раскол, он по ресурсным основаниям возможен и если сохранение в составе общности в статусе проигравшего менее приемлемо, чем уйти и прихватить единомышленников. А когда по тем или иным причинам уйти или расколоться невозможно, то неизбежно возникают доминанты, которые уже напрямую, без дискуссий, диктуют свою волю. Те же, кому эту волю диктуют, не имеют возможности уйти или полагают подчинение меньшим злом для себя, нежели уход и раскол, в том числе потому, что тогда потеряют больше. С одной стороны, это решает проблему постоянных споров и разногласий по дальнейшим решениям и действиям. С другой же стороны — возникает угнетение. Как минимум психологическое. Но им не ограничивается — ибо эти доминанты начинают подгребать под себя и потребительские ресурсы, оставляя другим лишь минимум. Они начинают использовать низы как инструмент для удовлетворения своих потребностей, не совпадающих с объективными потребностями общности в целом. Не только решают за других, что им делать, но и вызывающим образом, статусно, выделяются в чисто потребительском аспекте. То есть происходит классообразование в миниатюре. Неистребимо стремление одних к тому, чтобы сделать из других инструменты удовлетворения своих желаний. К тому, чтобы рулить максимально возможным объемом ресурсов единолично, ни с кем не делясь. И в известном смысле, с объективной точки зрения, это естественно. Объективная же основа такого появилась еще тогда, когда на заре цивилизации благодаря прогрессу производительных сил человеку стал доступен прибавочный продукт — то есть излишек сверх того, что нужно для непосредственного удовлетворения минимальных жизненных потребностей. Качественно углубилось разделение труда по сравнению с примитивной первобытной общиной. Мы уже говорили, кстати, и про классы, и про прибавочный продукт.

— Ну, да... — подтвердил Денис. — Получается, устойчивы как раз те структуры, где вот такие лица держат все ресурсы в своих руках и диктуют свою волю. А те, где такого нет, рассыпаются или перерождаются.

— Получается, так. Утверждается, что тот, кто лично заинтересован в результатах деятельности той или иной структуры, как раз и должен иметь реальные рычаги влияния — и это или один человек, или немного, в любом случае не все, не коллектив... В общем, так и выделяется верхушка... А вот сам я много раз в общественной деятельности, и в коммунистическом движении, и через ефремовцев, выдвигал подобные идеи — пусть все недовольные, все, кто не желает быть ни рабом, ни господином, объединятся. В общину, в комьюнити. Как писал сам Ефремов в «Лезвии бритвы»: «Почему бы людям не создавать дружеских союзов взаимопомощи, верных, стойких и добрых? Насколько стало бы легче жить. А дряни, мелким и крупным фашистикам, отравляющим жизнь, пришлось бы плохо». Ну вот, по идее, казалось бы, такое возможно. Объединить людей на договорных принципах и создать своего рода клуб. С обменом информацией, с кооперативным производством, то есть зарабатыванием средств, с кооперативным же потреблением. Вплоть до собственных автономных поселений людей, осознанно отвергающих социальную, господскую иерархию, приверженных социалистическим принципам. Ну да, сейчас очевидно, что такие поселения задавили бы, а людей закрыли. Просто по беспределу, безо всякого обоснования, исходя из политической целесообразности. Но и когда власть в России еще не фашизировалась до такой степени, всё равно люди на призывы не откликались. А если и пытались что-то делать, то всё разваливалось. Как из-за того, что не чувствовалось жизненной необходимости быть вовлеченными во что-то другое по сравнению с обыденной жизнью. Так и из-за того, что у каждого было свое собственное видение, а к общему знаменателю прийти не удавалось. Видимо, те, для кого всеобщее благо на первом месте, в отличие от тех, для кого на первом месте личное благо, не всегда могут договориться. Так как всё намного проще там, где царит конкуренция за ресурсы и господский ранг, благодаря которым можно решать и управлять. Кто выиграл схватку, тот и прав, тот и рулит всем, того и слушаются, тому повинуются. Видимо, устойчивые и эффективные организационные структуры могут в нынешних условиях, как правило, существовать только благодаря диктату тех, кто держит все ресурсы в своем владении и принимает решения, пусть и в своих интересах, в ущерб основной массе.

— А народные предприятия? Ведь они, насколько я знаю, есть... — сказал Гена.

— Их очень мало. И они под «крышей» коммунистов. Не массово, увы, а только как исключение. И подвергаются прессингу. Многие сторонние хищники почему-то считают, что если где-то ресурс производится и распределяется эгалитарным способом, то его можно и нужно сожрать самому. А если этот же ресурс находится под властью такого же хищника, то нет. Многим представляется противоестественной и подлежащей уничтожению любая структура, где нет гедонистической верхушки и угнетенной массы.

— Богачи, кстати, гораздо более охотно объединяются во всякие клубные структуры, — заметил Денис.

— Да, именно, — согласился Смирнов. — Низы не очень-то жаждут объединяться помимо, в обход господ. Порой такие даже открыто говорят, мол, только частнику и государству дозволено организовывать людей, а самим, кооперативно — ни-ни. Не сметь!

— Стереотипность схем, в которые люди уже и так, худо-бедно, вовлечены? Нежелание бросать силы, время и запасы на нечто новое и рискованное? А у богачей и так избыток ресурсов, в том числе свободного времени, — предположил Гена.

— И это тоже... И еще, я уже говорил об этом, у многих представителей низов есть какое-то нездоровое, злокачественное, причем довольно искреннее, не из-под палки, стремление пожертвовать чем-то в пользу господ. Даже в виде отказа голосовать за коммунистов и их выдвиженцев, в виде поддержки откровенного жулья на выборах. Да, если бы массы низов не отключали собственное критическое мышление, не отказывались от собственных интересов, не жертвовали всем ради господ, прикрывающихся интересами веры и нации, то и устойчивых классовых, государственных структур не сложилось бы вовсе. Еще Ленин это подметил, помните? «Раб, сознающий свое рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином, есть холоп, хам».

— Понятное дело, пожертвовать собственным благополучием, своим будущим... даже жизнью, ради всего общества — это оправданно. Но чтобы ради роскошной жизни верхушки, извращение какое-то, тут я согласен с Лениным... Такое действительно часто встречается... — произнес Денис.

— Угу, — сказал Смирнов. — Не все, правда, этот факт замечают с первого раза.

— Но у этих американцев всё же получилось, они ради себя стали жить, а не ради баев... — заметил Рахим.

— Да. Видимо, сошлось много факторов. То, что участникам, по сути, до объединения нечего было терять, они и так были бедны, ничего не имели, ни имущества, ни постоянной работы. То, что в коммуне у них стало всё общее, все стали всем обеспечены для нормальной жизни. То, что у них появилась общая судьба и общие цели. То, что каждый из них сознательно взял обязательство не стремиться к возвышению над другими. То, что их организовал такой уникальный, альтруистичный и в то же время умный человек, как Джонс. И этот уникальный практический опыт показал, что, в принципе, люди вполне способны вот так организовываться — и эта схема может быть очень устойчивой. Возможно, еще и потому, что менталитет у американцев более коллективистский, нежели у русских, которые испокон веков были коллективистами лишь по принуждению, в том числе под влиянием экстремальных климатических факторов, и такая модель всем осточертела. Русские на самом деле крайне индивидуалистичны, вопреки расхожим стереотипам.

— Может быть, может быть... — сказал Рахим. — Мы, таджики, стараемся держаться вместе, когда за границей. И узбеки, и киргизы. У нас, конечно, есть и свои господа. Но есть и организация, которая может хотя бы попытаться помочь в случае чего.

— Вот и я о том же... — сказал Иван. — В общем, удалось им. И власть увидела в этом крайне нежелательный прецедент. И убила всех. Клубные структуры — только для богатых. А бедняки обязаны грызть друг другу глотку за кусок хлеба. И подпирать снизу всю пирамиду угнетения. Чтобы все видели, каково быть там, на самом дне, и оставались послушными. А если всем будет куда смыться от этого инферно, то система рушится.

— А наши колхозы? — поинтересовался Гена.

— Коллективизация происходила в рамках построения социализма и была инициирована Советской властью. Хотя, даже несмотря на всемерную поддержку со стороны государства, вплоть до силового прикрытия, кулаки яростно сопротивлялись. Первоначально никто не планировал их раскулачивать — власть просто предложила всем желающим крестьянам объединиться в схему, выгодную им лично и обществу в целом. Но это означало, что бедняки переставали быть зависимыми от кулаков, которые опутали их кабальной зависимостью и заставляли вкалывать за гроши из года в год. Кулаки — это не те, кто сам лично, силами своей семьи, пахал от зари до зари. Кулаки — это те, кто давал деньги и продукцию в рост под грабительские условия, кто эксплуатировал батраков. И эти кулаки поняли, чем грозит им коллективизация — хотя первоначально их лично она не касалась. Не желая терять зависимых от них крестьян, они организовали кровавое сопротивление. Конечно, заведомо обреченное — раз власть была Советская... Беру примером первую коммуну, созданную питерскими рабочими на Алтае, сразу после революции, еще до того, как там окончательно установилась власть Советов. Про нее даже сняли фильм «Первороссияне», в очень необычном стиле, на полку положили, а, на мой взгляд, напрасно. Так вот, начали они пахать землю, и к ним стали приходить окрестные батраки. И местные землевладельцы, белоказаки, приказали сначала коммунарам закрыть коммуну и разойтись батраками по окрестным деревням, чтобы не больше определенного количества семей на деревню. Но не сломили духа коммунистов — они всё равно продолжали борьбу, агитацию. В условиях колчаковской власти их, конечно, всех вырезали тогда. Но это показательно — если люди сами хотят организоваться на принципах равенства и у них это получается, даже если это не затрагивает непосредственно имущественные интересы других, всё равно им мешают. Всегда. Доходит до убийств. Это, по-видимому, всеобщий социальный закон.

— Значит, этот путь уже бесперспективен? — уточнил Денис.

— По-видимому, да. Разве что такие поселения для желающих жить в равенстве устроить в той же Белоруссии или иной независимой от глобального капитала стране. Причем всем жителям поселений надо предоставить возможность и зарабатывать средства неотчужденным коммунарским трудом, и гарантировать минимально необходимый безусловный пакет благ для более-менее нормальной жизни. Чтобы высвободить значительное количество сил и времени для свободных действий по совершенствованию самих себя и мира вокруг, как индивидуально, так и коллективно, что, конечно, лучше. Дать всем возможность солидарно реализовывать высокое социальное жизненное предназначение, а не проедать и потреблять, соревнуясь, кто в чем преуспел по сравнению с остальными такими же бедолагами, крутящимися в угоду капиталу, словно белка в колесе. Возможно, это как раз и будут те самые зачатки нового коммунистического уклада в недрах старого, которые днем с огнем ищут некоторые левые теоретики.