Чтение онлайн

– Вы меня что, за склеротичку считаете?
– все еще стоя, сердито сказала старушка.
– Я ж вам раз пять повторила: не заводила.

– Скажите, а подводили вы стрелки? Ну, по сигналам точного времени?

– А зачем?

– Как зачем? Для чего передается проверка времени? Чтобы можно было точно установить часы. Понятно?

– А они и так тютелька в тютельку ходят. Всегда как пикнет в последний раз, так они бить начинают. Зачем же подводить? Уж не так я глупа, как кое-кому кажется. Не чурка, поди, деревенская. Я, к вашему сведению, до пенсии диспетчером на автобазе работала.

– Да, да, конечно, - сказал Николай Аникеевич и замолчал. Слов больше не было. Сколько было защитных слов, всеми обложился, все израсходовал. Все.

Старушка тем временем включила телевизор. На экране выплыл циферблат, и секундная стрелка судорожными скачками неумолимо двигалась к программе "Время".

– Привычка у меня такая, - уже мягче сказала старушка, не посмотрю программу "Время", заснуть не могу.

Стрелка дошла до цифры двенадцать, появилась заставка "Времени", и в то же мгновение часы на столе начали отбивать свои девять ударов. И снова колокольчик звучал хрустально-тоненько, из далекой волшебной страны с Золушками, Карабасами-Барабасами и длинноносыми мальчиками.

– Так сколько вы хотите за часы?
– неожиданно спросил Николай Аникеевич и крайне удивился, потому что твердо решил попрощаться и уйти, постараться забыть выскочивший из зажимов безумный этот вечер.

– Телевизор цветной...

– Вы уже говорили, Екатерина Григорьевна. Сколько это денег?

– Не знаю... Шестьсот пятьдесят вроде...

– Вы ж говорили, шестьсот?

– Мало ли чего говорила? А бой-то какой у них душевный! И идут как - сами видели.

"Идите-ка вы, божий одуванчик, подальше со своим душевным боем", - подумал Николай Аникеевич и хотел было сказать "до свиданья", но почему-то вместо этого хрипло сказал:

– Часы, конечно, интересные, но больше четырехсот я вам дать не могу. И то только потому, что я часовщик и мне интересно разобраться в их ходе. Так что не обессудьте, Екатерина Григорьевна.

– Телевизор...
– упрямо сказала старушка и поджала губы, пристально глядя на сельскохозяйственные машины, которые застыли в торжественном строе на линейке готовности. Около них, как танкисты, стояли механизаторы.

– На днях я был в комиссионном магазине на Войковской. Прекрасные там есть цветные телевизоры за триста-четыреста рублей.

– Да?
– саркастически воскликнула старушка и стремительно повернулась к Николаю Аникеевичу.
– С изношенными кинескопами? Нет уж, спасибо.

Страдая и презирая самого себя, Николай Аникеевич вздохнул, покачал головой и сказал устало:

– Ну, хорошо, шестьсот рублей.

– Шестьсот пятьдесят. И то это без доставки. И без дециметровой приставки.

– Что, что?

– Без дециметровой приставки, говорю, - грубо сказала старушка.

Словно в тумане Николай Аникеевич прикинул, сколько у него с собой денег. Не раз и не два сталкивался он со случаями, когда только наличные позволяли ему купить вещь за половину, а то и треть цены. Четыреста лежат в бумажнике. Еще рублей двадцать-двадцать пять наберется.

– У меня с собой только четыреста рублей.

– Завтра завезете остальное, - решительно сказала Екатерина Григорьевна.
– Раз Егор Иваныч вас рекомендовал... Берите часы. Четыреста, значит, сейчас, двести пятьдесят завезете завтра. Я весь день дома буду. Меня эта сырость так и давит, так и давит...

Глава 3

Дома Николай Аникеевич осторожно достал из сумки часы, развернул старое полотенце, которым обмотала их Екатерина Григорьевна, и поставил на свой рабочий стол. Потом вынул из чемоданчика снятый маятник и начал зацеплять за пендельфедер. Здесь, в своей квартирке, среди своих вещей, каждая из которых, от румынской стенки до недавно купленной по дешевке вазочки из оникса с серебром, имела свою твердую цену и постоянное место, здесь недавний его испуг казался ему детским, стыдным. Ну не разобрался сразу, чего ж к Кащенко рваться? Сейчас посмотрит, и все станет ясным... Надо будет установить стрелки по сигналу точного времени, подумал было Николай Аникеевич, но мысль эту додумать до конца не успел, потому что стрелки сами повернулись и остановились на тридцати двух минутах одиннадцатого.

– Ты чего так поздно?
– спросила Вера, но не сердито, а испуганно. Должно быть, женским своим чутьем уловила необычное состояние духа мужа.

– Занят был, - буркнул Николай Аникеевич, - часы вот купил.

– Подогреть обед?
– еще испуганнее спросила Вера. Никак она не могла привыкнуть к неожиданным и крупным покупкам мужа, да и не знала никогда, ни за сколько что покупает, ни вообще сколько у него денег.

С первым мужем все было по-другому. Обсуждались покупки заранее, переговаривались и обговаривались, копились деньги торжественно, полюбоваться на приобретенную вещь приглашалась вся родня. А здесь все странно так, зыбко. Летят куда-то сотни, прилетают. Появляются вещи - исчезают. Но так-то человек не злой Николай Аникеевич, жалеет ее. Двести рублей в месяц дает на хозяйство. Это на двоих-то. Плюс ее сто двадцать. И отчета не требует. И Ваське ее каждый раз четвертной сунет, а то и полсотни. Вася, Вася, привычно пожалела она сына, забыл бы быстрее змею эту рижскую. О господи...

Странный сегодня какой-то Николай Аникеевич, притихший весь. И не поделится, не расскажет ничего. Первый муж - вот был открытая душа. С порога - самого еще не видно - уже начинал все выкладывать, что за день произошло. Ах, Саша, Сашенька, рано ж ты умер, бросил меня с сынишкой... Но грех, грех ей жаловаться. В ее-то возрасте...

– Коленька, - тихонечко сказала Вера Гавриловна, - иди, все на столе.

Николай Аникеевич молча встал и вдруг крикнул тонким задушенным голосом:

– Не Коленька я тебе, не Коленька. Ко-ленька, Коленька, передразнил он ее.
– Пятьдесят пять лет человеку, а она все Коленьку из него делает!

– Да что ты, Коля, господь с тобой.
– Вера с трудом проглотила слезы.
– Разве я хотела тебя обидеть?

Чужой, чужой, не муж, можно сказать, а сожитель. Не расскажет, не поделится, не прильнет. А она, сорокапятилетняя баба, заглядывает ему в глаза, каждое движение ловит. За что? За двести рублей в месяц? Да провались эта каторга...

Николай Амикеевич молчал. Внутри его образовалась какая-то противная пустота, и в этой пустоте, словно на пружинных подвесах, дрожало сердце. "Сейчас инфаркт будет", равнодушно, без испуга подумал он и глубоко вздохнул, осторожно развел руки.

И что он накинулся на Веру? Это ведь только вначале вздрагивал он, когда она называла его Коленькой, потому что принадлежало это слово его первой жене-покойнице. Ей только. Но покойница не обижалась, не возражала, и мало-помалу Николай Аникеевич перестал передергиваться при Верином "Коленьке". И если накинулся он сейчлс на жену, то только из-за безумного этого дня. Как начался он с "божьего одуванчика", так и полетел вверх тормашками, мать ее за ногу, этот ДИР^ИЙ день.

Но Вера, Верка-то ни при чем. Осторожно, почти на цыпочках, подошел он к двери и заглянул на кухню. "Сидит в сером своем свитерке, не в халате домашнем, а в свитере. Знает, что нравится он мне. Сроду не дашь сорока пяти бабе. Ну, сорок от силы, больше ни годочка. Сидит, голову опустила".

– Ну, не сердись, не сердись, - сказал Николай Аникеевич и подумал, что надо было бы слово какое-нибудь ласковое сказать, интимное такое,.. Чтоб теплое такое было, трепещущее, как, скажем, котенок, когда берешь его в руки, или, например, птенец. Но как-то неловко было, не привык он. Не начинать, же перед пенсией в птенчики играть. Подумал - и тут же одернул себя с неудовольствием: поздно, рано, четыреста, двести - все рассчитывает, все суетится, все прикидывает, все прогадать боится.

Он подошел к жене и положил ей руку на плечо. Вера крепко зажмурилась, выжимая ненужные уже слезинки из глаз, и прижалась носом к груди Николая Аникеев ич а.