Чтение онлайн

Пропал он, как в воду канул, — ни слуха, ни письма.

Со стороны поля донесся отдаленный гул моторов. Пока обедали, гул заметно усилился, а там, где была отрядная база, вдруг загрохотало.

— Черт тут что разберет. — встревожился Максимыч.

Ольга выпрямилась, охваченная беспокойством. Гул моторов надвигался на партизанскую заставу, всюду учащался грохот, и ничего нельзя было понять. Откуда-то появились Силаков, Тоня и десятка два партизан.

— Ольга, куда? Стой! — крикнул Максимыч.

Ольга побежала по дороге в глубь леса. Тоня бросилась было вслед:

— Ольга, наза-ад! Туда нельзя-я!..

Силаков поймал Тоню за рукав, грубо потянул к себе:

— Стой, дуреха.

Она попыталась объяснить ему, что Ольга побежала туда, откуда они сами только что еле вырвались, но Силаков не слушал ее.

Пробежав с километр, Ольга поняла, что до базы ей не добраться, и остановилась, тяжело дыша. «Плохо, когда в лесу», — подумала с тоской.

Грохот надвигался на нее отовсюду, она не знала, куда идти и что делать.

Вечерами у сорокапятчиков отдых. В стрелковых батальонах тоже было тихо. Зато редкий вечер в соловьиное пение не вплетался слитный хор полковой гаубичной батареи. Тягучая мелодия уступала бодрой, но все равно задумчивой, потому что солдата на чужбине постоянно влекло к дому, к дорогим ему людям.

Эх, как бы дожить бы До свадьбы — женитьбы И обнять любимую свою…

В общей солдатской грусти смягчалась грусть Крылова. Но однажды — чего с ним раньше не бывало, — он проснулся ночью, вышел из землянки и не мог понять, что произошло, откуда у него такая печаль.

— Не спится? — заговорил стоявший на посту Пылаев. — Ночка-то какая! И не подумаешь, что другие ночи бывают. Зимой в Сталинграде комбат послал меня в роту. Темно, развалины, фриц лупит, я и заблудился. Ходил — ходил и батальон потерял. Потом вижу блиндаж, я туда. Дождусь, думаю, утра, а там видно будет. Нащупал ноги в валенках. «Браток, — говорю, — подвинься чуть-чуть». Молчат. «Черт с вами», — думаю. Раздвинул двоих, лег. Утром проснулся, вижу: среди мертвецов спал.

Крылов покурил, вернулся в землянку, нащупал в темноте ноги — для него места уже не оставалось. Только теперь рассказ Пылаева поразил его. Налетело жутковатое чувство, переплелось с его печалью. Но надо было спать — он раздвинул лежащих, лег.

Утром он вспомнил историю Пылаева, и к ощущению неведомой утраты у него опять добавилась тревога, хотя ничего не случилось: все было обычно, как вчера и позавчера.

— Поторапливайтесь, — напоминал Костромин.

— Жизнь солдатская: только лег — подымайся. — зевал Пылаев.

— Ты чего мой сапог надеваешь? — хихикал мордвин Анфимов, новичок из пехоты.

Начался новый день.

Крылова вызвал к себе комбат.

— Штаб полка знаешь где?

— Нет, не знаю.

— Пройдешь поле, спустишься вниз, а там спросишь. Тебя требуют в особый отдел, к капитану Суркову. Догадываешься почему?

— Отчасти.

— Ну, иди.

За полем, в лощине, маршировали стрелковые роты, сотни и сотни людей. Полк восстановил свои силы и готовился к тяжелой фронтовой работе.

Крылов нашел домик-землянку особого отдела, назвал часовому свою фамилию, тот пропустил его внутрь. Начальник особого отдела сидел за столом.

— Товарищ капитан, по вашему вызову красноармеец Крылов явился.

— Оставьте оружие и проходите. Садитесь. Как служится? Довольны ли товарищами?

Крылов ждал главного разговора и на эти ничего не значащие вопросы ответил односложно.

Потом начался допрос, долгий и утомительный. Крылов вынужден был начать свой рассказ с того августовского вечера, когда он поскакал на комиссаровом коне, и кончил днем седьмого марта, когда он, отстав от партизанского отряда, пришел в противотанковую батарею. Рассказывая, он был предельно внимателен и точен, но уязвимый пункт у него все равно оставался: Ямполь. Крылов так и сказал: он не понимает, почему их тогда пропустили к партизанам…

Вопросы капитана Суркова звучали подчас неожиданно и странно.

— Немецкие пассажирские вагоны отличаются от наших?

— Не знаю.

— Куда ты обязан был прийти?

В вопросе Суркова, перешедшего на «ты», содержался сложный подтекст, но Крылов не обратил на него внимания.

— К вам, наверное.

— Когда ты ускакал от батальона, тебя кто-нибудь видел?

— Батальонные разведчики.

Множество таких вопросов утомило его. Он облегченно вздохнул, когда капитан Сурков прекратил допрос.

— Теперь напишите о том, что рассказали, и можете идти, — Сурков опять обращался на «вы».

Через три дня Крылова опять вызвали в особый отдел. Сурков бесстрастным голосом возобновил допрос, обращая теперь внимание на контакты Крылова с немцами и полицией. Оставив еще несколько исписанных листков, Крылов ушел в батарею.

Никто из его товарищей не напоминал ему об особом отделе. В их молчании он чувствовал скрытое недоверие к нему. Он доискивался первопричины этого чувства, пока она не открылась ему во всей своей простоте: никто из них и представления не имел, что такое плен и как в него попадают. А вот партизаны знали это и доверяли беглецам из плена без всяких условий. Даже подробностями бегства не интересовались. То партизанское доверие раскрепощало Крылова, а эта молчаливая недоверчивая недоброжелательность подтвердила его предположения. Крылов шел мимо группы батарейцев, окружавших младшего сержанта Маякина. Кадровик Маякин был человек приметный, комсорг, хорошо знал батарейные дела, с товарищами держался чуть официально.

— А чего Крылова в особый отдел вызывают? — поинтересовался чей-то голос.

— Был в армии, под Сталинградом сдался в плен, — сказал Маякин. — Ну, как у вас дела?

Крылов усилием воли сдержал себя, промолчал, но эта небрежная, мимоходом брошенная фраза Маякина впилась в него, как заноза. Самое обидное заключалось даже не в словах, а в тоне, каким они были сказаны, — категорическом и равнодушном. Если так думал не один Маякин, то вокруг Крылова образовалась пустота.

Его в третий раз вызвали в особый отдел. С капитаном Сурковым был майор, и Крылов рассказывал теперь майору то, что уже рассказал Суркову.

В батарею он вернулся полный недоумения и непривычной для него растерянности.

— Ну что? — поинтересовался Афанасьев. — Не сладко?

В вопросе комбата было больше понимания и поддержки, чем могло быть в любых утешительных или ободряющих словах, и Крылов подумал, что человек, наверное, до тех пор по-настоящему не освоится на новом месте, пока не испытает и хорошее и плохое. Лишь пережив радость успеха и горечь неудач, почувствовав тепло понимания и холод равнодушия, он может сказать, что здесь его дом…