Человечность
Шрифт:
«Подумаешь — Сельский!.. — уже спокойно размышлял Ющенко. — Рифмоплеты приходят и уходят, а. Трифон Тимофеевич остается. Пусть корреспондент-недотепа ищет свое счастье на переднем крае, а у меня нет желания стать лошадью, которую волокут в кювет. И я еще колебался, что ответить Чумичеву! Он-то знает, что делает, у него есть чему поучиться. Конечно, неплохо бы побывать в Берлине, своими глазами увидеть, как кончится война, но и без этого эпизода можно прожить. И потом еще неизвестно, где все будет виднее, — здесь, в дорожной суматохе, или там, в Москве! А там и дом рядом, и никаких «мессершмиттов». Итак, до скорой встречи, Трифон Тимофеевич!..»
Вечером того же дня Леша Сельский добрался до штаба стрелкового полка. Невысокий худощавый начхим приютил его у себя на ночь.
— Капитан Сухотин Яков Борисович, — представился. — Очень рад.
Голос у капитана был тихий и мягкий, совсем не командирский, жесты чуть-чуть суетливые: встреча с земляком, только что прилетевшим из Москвы, взволновала его.
— У вас учебник химии? — удивился гость.
— Видите, я учитель, а не профессиональный военный. Кончится война, я вернусь в школу, опять буду учить ребят. Этот учебник я подобрал в сорок первом году под Смоленском, недалеко от сельской школы. Понимаете, я не мог пройти мимо. С тех пор вот и не расстаюсь с ним. Перечитываю, чтобы не забывать. Вы располагайтесь, сейчас будем пить чай. Кухня — это хорошо, но и собственный чайник тоже неплохо. Хлеб, сахар, заварка у нас есть, найдутся и консервы. А вот водкой угостить не могу, я человек непьющий. До войны не пил и на фронте не привык.
Они пили чай и вспоминали довоенные годы, когда Леша Сельский был еще мальчишкой, а Яков Борисович преподавал в Покровке химию. Разница в возрасте не мешала им, война и военная форма будто уравняли их в летах. Леша разговорился — капитан все больше нравился ему.
— Я вам завидую: вы так много узнали и пережили на войне.
— Нет-нет, что вы! Вы преувеличиваете! — запротестовал Яков Борисович. — Мне очень повезло на войне, другим гораздо хуже. Я не на передовой, у меня, как видите, благоприятные условия для жизни. Ну а что я был тяжело ранен, то это совершенно случайно.
— Тот, кто не на фронте, не рискует попасть под случайный снаряд! — улыбнулся Леша. — А я всего полгода на войне. Да и то — какая это война: едва подъехал к передовой и — назад, в редакцию. Мне двадцать один, а у меня еще ничего нет, кроме двух десятков незрелых стихотворений. Понимаете, все приходится делать второпях, а второпях ничего серьезного не напишешь. Но теперь я решил побыть на передовой, сколько смогу. Хочется побольше увидеть и пережить — тогда я смог бы, наверное, взяться за серьезную тему… потом, позже. Мне кажется, на войне ничего значительного о войне написать нельзя: она подавляет интеллект, писать о ней надо.
— Овн е^Iра1вьрсле, — согласился Сухотин. — Каждый эксперимент должен быть предварительно подготовлен. И все-таки не следует поспешно накапливать фронтовые впечатления. Торопливость — ненадежный помощник в любом деле. Важно не только увидеть и пережить — не менее важно понять и объяснить, а для этого необязательно знать максимальное количество аналогичных случаев. Понимаете, вчера я совершенно случайно встретил своего бывшего ученика Сашу Лагина. Он лейтенант, командир взвода разведки. Ростом выше меня на две головы. Он — Герой и лучше меня — гораздо лучше! — знает войну. Вот с кем бы вам познакомиться! Видите ли, я думаю так: можно рассказывать о каких-нибудь фактах на войне, идти, так сказать, вширь, а можно еще и вглубь: чтобы и человек был, и война. По-моему, это очень интересно взглянуть на войну глазами Саши Лагина.
Они еще долго говорили в полутьме прусского особняка.
— Понимаете, Леша, — размышлял Яков Борисович, — война — это когда человек волею обстоятельств отрывается от любимого дела, от дома, от семьи и живет вот так или… гораздо хуже. Красивого в войне нет ничего, но люди на войне могут — да-да, могут! — быть красивы, если умеют стать выше всяких… неудобств, как Саша Лагин. Знаете, в нашей дивизии есть два Героя — это звание они заслужили тем, что при форсировании Днепра первыми ступили на правый берег. С тех пор они постоянно находятся в тылу, их, знаете… оберегают от войны, и они… ничего, живут в свое удовольствие. Саша Лагин — совсем другой, он герой до конца, настоящий, еще со Сталинграда. Он все время на передовой — и сейчас там, у него пять ранений.
Уснул Леша Сельский спокойным крепким сном. Он знал, что сделает завтра: разыщет лейтенанта Лагина и останется с его разведчиками до конца войны…
Яков Борисович Сухотин тоже уснул.
12
ЛЮДИ, БРОНЯ И ОГОНЬ
Чем дальше ехали на северо-восток, тем холоднее становилось. Урал еще покоился под толщей снега. На бугристых лесных полянах дремали заснеженные поселки. Все чаще встречались эшелоны с танками, а по сторонам проплывали заводские корпуса и величавые дымные трубы. В Нижний Тагил пятигорцы въезжали окруженные этими дымными исполинами. Казалось, сама земля здесь дышала трубами, и от ее дыхания на свет появлялись бронированные машины. Так вот она какая — кузница страны: заводы, заводы, заводы.
Новоприбывших разместили в клубе рабочего поселка вместе с выпускниками других учебных танковых полков.
— Внимание! — незнакомый старший лейтенант поднял руку. — Объявляю список экипажей!
Экипаж танка — единое целое, и очень важно, из кого оно состоит. От того, кто будет рядом с тобой, зависит и твоя удача и неудача. Лейтенант Пах не зря внушал: «Сдохни, а товарища выручи…»
— Вторая маршевая рота: командир — старший лейтенант Егоров! Это я.
Ротному было лет сорок. Широкоплечий, спокойный, с приятным открытым лицом, он сразу вызывал симпатию к себе. Такие хорошие русские лица Крылов не раз встречал на фронтовых дорогах. На гимнастерке у ротного светлели две «золотые» нашивки и орден «Отечественной войны» первой степени.
— Экипаж командира роты: механик-водитель — старшина Крылов!
— Я!
— Становись сюда. Командир орудия — сержант Исакян!
Исакян стал рядом с Крыловым, уважительно взглянул на его ордена. У самого Исакяна на гимнастерке не было ничего. Подошли заряжающий Гайнулин и радист Сушко. Многонациональный экипаж: двое русских, армянин, татарин и украинец. Они тесной кучкой отделились от остальных, а за ними удлинялся ряд таких же кучек. Экипаж — это дом, и всем хотелось поскорее освоиться в нем.
В этот день окончательно определился смысл холодных пятигорских будней: в результате их люди овладели военными профессиями, и теперь, слившись в экипажи, они поведут боевые машины по последним дорогам войны. Все сразу приобрело ясность, устойчивость и законченность.
К Крылову возвращалось ощущение праздничности — он уже давно не испытывал этого чувства. Он стоял в строю начинающих танкистов, охваченный нетерпеливым желанием увидеть завтрашний день. Вскоре они получат боевые машины, у всех одинаковые, как новые винтовки. А потом им предстоит путь на запад — отличайся, проявляй себя, показывай, кто ты есть, на что способен!
Но все качественные изменения, произошедшие в нем, станут для него очевидны, лишь когда он сядет за рычаги тридцатьчетверки, почувствует свою власть над могучей машиной и поведет за собой танковую роту — броню, моторы, десять орудий и двадцать пулеметов…
Утром экипажи отправились на завод. Был трескучий мороз, под ногами сочно хрустел снег. По сторонам — близко и вдали — сияли на солнце клубы дыма, будто приклеенные к заводским трубам.
Вахтер распахнул ворота, танкисты ступили на территорию завода. Присыпанные снегом, лежали груды металлических болванок, дымилась, глухо рокотала огромная ТЭЦ, пищали дымные паровички. Колонна миновала несколько цехов, внутри которых гудело, стучало и громыхало, словно там происходила гигантская молотьба. Встретились несколько рабочих — у них была походка людей, находящихся у себя дома. Сочетание грохота, дыма, гудения и свиста с неторопливыми движениями людей создавало особый ритм большого завода — размеренный и мощный.