Чтение онлайн

Однажды он сказал Дее:

– Знаешь, я очень некрасив.

– Я знаю, что ты прекрасен, – возразила она.

Он продолжал:

– Когда ты слышишь, как все смеются, знай, что это смеются надо мной, потому что я уродлив.

– Я люблю тебя, – сказала Дея и, помолчав, прибавила: – Я умирала – ты вернул меня к жизни. Когда ты здесь, я ощущаю рядом с собою небо. Дай мне твою руку: я хочу коснуться Бога!

Их руки, найдя одна другую, соединились. Оба не проронили больше ни слова; они молчали от полноты взаимной любви.

Урсус, нахмурившись, слушал этот разговор. На другое утро, когда они сошлись все трое, он сказал:

– Да ведь и Дея некрасива.

Эта фраза не достигла цели. Дея и Гуинплен пропустили ее мимо ушей. Поглощенные друг другом, они редко вникали в сущность изречений Урсуса. Мудрость философа пропала даром.

Однако на этот раз предостерегающее замечание Урсуса: «Дея некрасива» – изобличало в этом книжном человеке известное знание женщин. Гуинплен, открыв правду, допустил неосторожность. Сказать всякой другой женщине, всякой другой слепой, кроме Деи: «Я очень некрасив», – было опасно. Быть слепой и сверх того влюбленной – значит быть слепой вдвойне. В таком состоянии с особенной силой пробуждается мечтательность. Иллюзия – насущный хлеб мечты; отнять у любви иллюзию – все равно что лишить ее пищи. Для возникновения любви необходимо восхищение как душой, так и телом. Кроме того, никогда не следует говорить женщине ничего такого, что ей трудно понять. Она начинает над этим задумываться, и нередко мысли ее принимают дурной оборот. Загадка разрушает цельность мечты. Потрясение, вызванное неосторожно оброненным словом, влечет за собою глубокую трещину в том, что уже срослось. Иногда, неизвестно почему, вероятно под влиянием случайно брошенной фразы, в сердце постепенно водворяется пустота. Любящее существо замечает, что уровень его счастья понизился. Нет ничего страшнее этой медленной утечки чувства сквозь стенки треснувшего сосуда.

К счастью, Дея была вылеплена из другой глины и резко отличалась от прочих женщин. Это была редкая натура. Хрупким было только тело, но не сердце Деи. Основой ее существа было божественное постоянство в любви.

Вся работа мысли, вызванная в ней словами Гуинплена, свелась к тому, что однажды она затеяла с ним такой разговор:

– Быть некрасивым – что это значит? Это значит причинять кому-либо зло. Гуинплен делает только добро, значит он прекрасен.

Затем, все в той же форме вопросов, которая свойственна детям и слепым, она продолжала:

– Видеть? Что значит у вас, зрячих, это слово? Я не вижу, зато я знаю. Оказывается, видеть – значит многое терять.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Гуинплен.

Дея ответила:

– Зрение скрывает истину.

– Нет, – возразил Гуинплен.

– Скрывает, раз ты говоришь, что некрасив, – повторила Дея. И после минутного раздумья прибавила: – Обманщик!

Гуинплену оставалось только радоваться: он признался, ему не поверили. Его совесть была спокойна, любовь тоже.

Так дожили они до той поры, когда Дее исполнилось шестнадцать лет; Гуинплену шел двадцать пятый год.

Со дня своей первой встречи они, как принято говорить теперь, «нисколько не продвинулись вперед». Даже пошли назад. Читатель помнит, что они провели свою брачную ночь, когда Дее было девять месяцев, а Гуинплену десять лет. В их любви как бы нашло продолжение это безгрешное детство. Так иногда запоздалый соловей продолжает петь свою ночную песню и после того, как занялась заря.

Их ласки не шли дальше пожатия рук. Изредка Гуинплен слегка прикасался губами к обнаженному плечу Деи. Им достаточно было этого невинного любовного наслаждения.

Двадцать четыре года, шестнадцать лет. И вот однажды утром Урсус, не оставивший своего намерения «сыграть с ними шутку», объявил:

– На днях вам придется выбрать себе вероисповедание.

– Зачем? – спросил Гуинплен.

– Чтобы пожениться.

– Да ведь мы уже женаты, – возразила Дея.

Она не понимала, что можно быть в большей мере мужем и женой, чем они.

Эта чистота желаний, это наивное упоение двух душ, не ищущих ничего за пределами настоящего, это безбрачие, принимаемое за супружескую жизнь, в сущности, даже нравилось Урсусу. Если он прохаживался на этот счет, то лишь потому, что нужно же было побрюзжать. Но как человек, обладавший медицинскими познаниями, он находил Дею если не слишком юной, то, во всяком случае, слишком хрупкой и слишком слабой для того, что он называл «плотским браком».

Еще успеют!

К тому же разве не были они супругами? Если существует на свете нерасторжимая связь, то не в союзе ли Гуинплена и Деи? Этот чудесный союз был порожден несчастьем, бросившим их в объятия друг друга. И словно этих уз было недостаточно, к ним присоединилась, обвилась вокруг них, срослась с ними еще и любовь. Какая сила в состоянии разорвать железную цепь, скрепленную узлом из цветов?

Разлучить эту чету было невозможно.

Дея обладала красотой, Гуинплен – зрением. Каждый из них принес приданое. Они составляли не просто чету – они составляли отлично подобранную пару, которую разделяла только священная преграда невинности.

Однако, как ни старался Гуинплен жить одними мечтами, ограничиваясь только созерцанием Деи и духовной любовью к ней, он все-таки был мужчиной. Влияния роковых законов устранить нельзя. Как и все в природе, он был подвержен таинственному брожению заложенных в него сил, происходящему по воле создателя. Порою, во время представлений, он невольно смотрел на женщин, находившихся в толпе, но тотчас же отводил от них ищущий взгляд и торопился уйти со смутным чувством раскаяния.

Прибавим, что Гуинплен не встречал поощрения. На лицах всех этих женщин он читал отвращение, неприязнь, гадливость. Было ясно, что, кроме Деи, ни одна женщина не могла ему принадлежать. Это способствовало его раскаянию.

Сколько правды заключено в сказках! Жгучее прикосновение незримого дьявола – это угрызение совести за дурную мысль.

У Гуинплена дурных мыслей не возникало, поэтому совесть не мучила его. Но по временам он чувствовал как бы недовольство собой.

Смутный голос совести.

Что это было? Ничего.

Счастье Гуинплена и Деи было полным. И теперь они даже не были бедны.

Между 1689 и 1704 годами в их положении произошла перемена.

В 1704 году, под вечер, в тот или иной городок побережья въезжал иногда тяжелый, громоздкий фургон, запряженный парой сильных лошадей. Фургон напоминал опрокинутый и поставленный на колеса корпус судна: киль вместо крыши и палуба вместо пола. Колеса были одинакового размера, величиной с колеса ломовой телеги. Колеса, дышло, фургон – все было выкрашено в зеленый цвет с постепенным переходом оттенков от бутылочно-зеленого на колесах до ярко-зеленого на крыше. Этот зеленый цвет в конце концов привлек внимание к колымаге, и она стала пользоваться известностью на ярмарках под названием «Зеленого ящика». В «Зеленом ящике» было всего два окна, по одному на каждом конце; сзади находилась дверь с откидной лесенкой. Из трубы, торчавшей над крышей и выкрашенной, как и все остальное, в зеленый цвет, шел дым. Стенки этого дома на колесах всегда были покрыты свежим лаком и чисто вымыты. Впереди, на козлах, сообщавшихся с внутренностью фургона посредством окна вместо двери, над крупами лошадей, рядом со стариком, державшим в руке вожжи, сидели две цыганки, одетые богинями, и трубили в трубы. Горожане, разинув рты, смотрели на эту большую колымагу, важно переваливавшуюся с боку на бок, и толковали о ней.

Прежний балаган Урсуса уступил место более усовершенствованному сооружению и превратился в настоящий театр. На цепи под колымагой был привязан какой-то странный зверь – не то собака, не то волк. Это был Гомо.

Старик, правивший лошадьми, был не кто иной, как наш философ.

Чем же было вызвано такое превращение жалкой повозки в олимпийскую колесницу?

Тем, что Гуинплен стал знаменитостью.

Урсус предрек то, что люди считают успехом, сказав Гуинплену: