Чтение онлайн

Вдоль Эфрок-стоуна тянулся старинный каменный карниз – частью утес, частью искусственно сооруженный выступ, – и это облегчало при любом уровне воды доступ к пришвартованным судам. Стена эта, пересеченная в нескольких местах лестницами, служила южной границей Саутворка. Земляная насыпь позволяла прохожим облокачиваться на гребень Эфрок-стоуна, как на парапет набережной. Отсюда открывался вид на Темзу. На том берегу реки кончался Лондон; дальше тянулись поля.

Возле Эфрок-стоуна, у излучины Темзы, почти напротив Сент-Джеймсского дворца и позади Ламбет-Хауза, неподалеку от места гулянья, носившего тогда название Фокс-Холл, между мастерской, где выделывали фарфоровую посуду, и стеклянным заводом, где изготовляли цветные бутылки, находился один из тех больших, поросших сорными травами пустырей, которые во Франции были известны под названием бульваров, а в Англии – bowling-greens. Слово bowling-green, означающее «зеленая лужайка для катания шаров», мы переделали в boulingrin. В наши дни такие лужайки устраивают в домах, только теперь их располагают на столе: зеленое сукно заменяет дерн, и все это называется бильярдом.

Между прочим, непонятно, почему, имея уже слово бульвар (boulevard – boule-vert), точно соответствующее слову bowling-green, мы придумали еще boulingrin. Удивительно, что такое важное лицо, как словарь, позволяет себе подобную ненужную роскошь.

Саутворкская «зеленая лужайка» называлась Таринзофилд, ибо некогда она принадлежала баронам Гастингсам, носившим также титул баронов Таринзо-Моклайн. От баронов Гастингсов Таринзофилд перешел к баронам Тедкастерам, которые сдавали его в аренду для народных гуляний, подобно тому как позднее один из герцогов Орлеанских сделал своей доходной статьей Пале-Рояль. С течением времени Таринзофилд как выморочное имущество стал приходской собственностью.

Таринзофилд представлял собой нечто вроде ярмарочной площади, где выстраивались балаганы фокусников, эквилибристов, фигляров, музыкантов и где вечно толпились зеваки, «приходившие поглазеть на дьявола», как говаривал архиепископ Шарп. «Глазеть на дьявола» – значило смотреть представление. На эту празднично разукрашенную площадь выходили харчевни, из которых одни отбивали публику у ярмарочных театров, а другие поставляли им зрителей. Харчевни процветали. Это были обыкновенные кабачки, открытые только днем. Вечером хозяин запирал свое заведение, клал ключ в карман и уходил. Только одно из них походило на гостиницу и было единственным домом на всей «зеленой лужайке», ибо остальные постройки могли быть разобраны в любую минуту: ничто не привязывало странствующих комедиантов к одному месту. Фигляры ведут кочевой образ жизни.

Это заведение, называвшееся Тедкастерской гостиницей, по имени бывших владельцев поля, напоминало скорее постоялый двор, чем таверну, и скорее гостиницу, чем харчевню; в его широкий двор можно было попасть через большие ворота.

Эти ворота были как бы парадным въездом в Тедкастерскую гостиницу, а рядом с ними находилась боковая дверь, которой и пользовались посетители. Люди предпочитают входить не с главного входа. Эта дверь служила единственным средством сообщения между площадью и харчевней. Она вела непосредственно в харчевню – невзрачное, сплошь уставленное столами помещение с низким потолком и закоптелыми стенами. Прямо над ней, во втором этаже, было пробито окно, и на железной его решетке прикреплена вывеска гостиницы. Ворота, крепко запертые на засов, никогда не отпирались.

Чтобы проникнуть во двор, нужно было пройти через кабачок.

В Тедкастерской гостинице были хозяин и слуга. Хозяина звали дядюшкой Никлсом, слугу – Говикемом. Дядюшка Никлс – очевидно, Николай, превратившийся с помощью английского произношения в Никлса, – был скупой вдовец, трепетавший перед законом. У него были густые брови и волосатые руки. Что касается четырнадцатилетнего мальчугана, прислуживавшего посетителям и откликавшегося на имя Говикем, то это был большеголовый, вечно улыбавшийся подросток. Он носил передник и был подстрижен под гребенку в знак своего зависимого положения. Спал он в нижнем этаже, в крохотной конурке, где прежде держали собаку. Окном этой конурки служило круглое отверстие, выходившее на «зеленую лужайку».

Однажды вечером, в холодную и ветреную погоду, когда, казалось, никому не могла прийти охота задержаться на улице, какой-то человек, проходивший по Таринзофилду, остановился у стен Тедкастерской гостиницы. Был конец зимы 1704/1705 года. Человек этот – судя по одежде, матрос – был высок и хорош собой – качества, которые требуются от придворных, но не возбраняются и простолюдинам. Для чего он остановился? Чтобы послушать. Что же он слушал? Голос, говоривший за стеной, очевидно во дворе; голос был старческий, но звучал так громко, что его слышно было на улице. И в то же время со двора, где раздавался этот голос, доносился гул толпы. Голос говорил:

– Вот и я, жители и жительницы Лондона. От всего сердца поздравляю вас с тем, что вы – англичане. Вы – великий народ. Скажу точнее: вы – великое простонародье. Вы деретесь на кулачках еще лучше, чем на шпагах. У вас превосходный аппетит. Вы – нация, которая поедает другие народы. Великолепное занятие! Этот дар пожирать других ставит Англию в особое положение. В политике и философии, в искусстве прибирать к рукам колонии и целые народы, в ремеслах и промышленности, в умении причинять зло другим ради собственной выгоды вы ни с кем не сравнимы, вы изумительны! И недалек день, когда земной шар будет разделен на две части: на одной будет надпись «Владения людей», на другой – «Владения англичан». Утверждаю это к вящей вашей славе – я, не имеющий отношения ни к тем ни к другим, ибо я не англичанин и не человек: я имею честь быть медведем. Кроме того, я еще и доктор – одно другому не мешает. Джентльмены, я учу! Чему, спросите вы? Двум вещам: тому, что знаю, и тому, чего не знаю. Я продаю снадобья и подаю мысли. Подходите же и слушайте. Вас призывает наука. Навострите уши: если они малы, истины попадет в них немного; если они велики, в них войдет немало глупости. Итак, внимание! Я учу науке, которая называется pseudodoxia epidemica. У меня есть товарищ, который учит смеяться, я же учу мыслить. Мы живем с ним в одном ящике, ибо смех не менее благороден, чем знание. Когда Демокрита спрашивали: «Как ты познаешь истину?» – он отвечал: «Я смеюсь». А если спросят меня: «Почему ты смеешься?» – я на это отвечу: «Потому что познал истину». Впрочем, я вовсе не смеюсь. Я искореняю предрассудки. Я хочу прочистить ваши мозги. Они засорены. Господь допускает, чтобы народ обманывался и был обманут. Отбросим ложную скромность; я открыто заявляю, что верую в Бога, даже тогда, когда Он бывает не прав. Однако же, когда я вижу мусор – а предрассудки тот же мусор, – я выметаю его. Откуда я знаю то, что я знаю? Это уж мое дело. Каждый учится по-своему. Лактанций [141] вопрошал бронзовую голову Вергилия, и она отвечала ему. Сильвестр Второй [142] беседовал с птицами. Что ж, птицы говорили по-человечьи – или, может быть, папа щебетал по-птичьи? Это не выяснено. Умерший ребенок раввина Елеазара разговаривал со святым Августином. Между нами говоря, я сильно сомневаюсь в истинности всех этих событий, кроме последнего. Допустим, что этот умерший ребенок действительно разговаривал, но под языком у него была золотая пластинка с начертанными на ней созвездиями. Значит, тут плутовство. Все это можно объяснить. Как видите, я беспристрастен. Я отделяю правду от лжи. А вот вам другие заблуждения, которым вы, бедные, невежественные люди, наверное, отдаете дань и от которых я хочу вас избавить. Диоскорид [143] полагал, что Бог сокрыт в белене. Хризипп [144] находил его в черной смородине, Иосиф [145] – в репе, Гомер – в чесноке. Все они ошибались. Не Бог заключен в этих растениях, а дьявол. Я это проверил. Неверно, что у змия, соблазнившего Еву, было, как у Кадма, человеческое лицо, Гарсиа де Горто, Кадамосто [146] и Жан Гюго, архиепископ Тревский, отрицают, будто достаточно подпилить дерево, чтобы поймать слона. Я склонен согласиться с ними. Граждане! Ложные убеждения возникают благодаря стараниям Люцифера. Если находишься под властью князя тьмы, нет ничего удивительного, что заблуждения сыплются дождем. Знайте же, добрые люди: Клавдий Пульхр [147] умер вовсе не от того, что куры отказались выйти из курятника; это Люцифер, предвидя кончину Клавдия Пульхра, помешал курам клевать корм. Тем, что Вельзевул дал императору Веспасиану силу исцелять калек и возвращать зрение слепым, он совершил поступок похвальный, но побуждения Вельзевула при этом были преступны. Джентльмены! Не доверяйтесь шарлатанам, применяющим корень переступня и белой матицы и делающим глазные примочки из меда и крови петуха. Научитесь отличать ложь от правды. Неверно, будто Орион явился на свет вследствие того, что Юпитер удовлетворил свою естественную надобность; это светило произошло таким же путем, но от Меркурия. Неправда, что у Адама был пуп. Когда святой Георгий убил дракона, рядом не стояла дочь святого. У святого Иеронима в кабинете не было каминных часов: во-первых, потому, что он жил в пещере без кабинета; во-вторых, потому, что там не было камина; в-третьих, потому, что в то время еще не существовало часов. Проверяйте, проверяйте все. Милые мои слушатели! Если вам скажут, будто в мозгу человека, нюхающего валерианову траву, заводится ящерица, будто бык, разлагаясь, превращается в пчелиный рой, а лошадь – в шершней, будто покойник весит больше, чем живой человек, будто изумруд растворяется в козлиной крови, будто гусеница, муха и паук, замеченные на одном дереве, предвещают голод, войну и чуму, будто падучую можно излечить с помощью червя, найденного в голове косули, – не верьте этому. Все это предрассудки. Но вот вам истины: тюленья шкура предохраняет от грома; жаба питается землей, и от этого в голове у нее образуется камень; роза Иерихона цветет в сочельник; змеи не переносят тени ясеня; у слона нет суставов, и он вынужден спать стоя, опершись о дерево; если жаба высидит куриное яйцо, из него вылупится скорпион, который родит саламандру; если слепой положит одну руку на левую сторону алтаря, а другою закроет себе глаза, он прозреет; девственность не исключает материнства. Добрые люди! Впитывайте в себя эти очевидные истины. А там можете верить в Бога по-разному: либо как жаждущий верит в апельсин, либо как осел верит в кнут. Ну а теперь я познакомлю вас с нашей труппой.

В это мгновенье сильный порыв ветра потряс оконные рамы и ставни гостиницы, стоявшей в стороне от других построек. Это было похоже на раскаты грома, донесшиеся с неба. Голос замолк ненадолго, затем продолжал:

– Перерыв. Что ж, ничего не имею против. Пусть говорит Аквилон. Джентльмены, я не сержусь. Ветер словоохотлив, как всякий отшельник. Там, наверху, ему не с кем поболтать. Вот он и отводит душу. Итак, я продолжаю. Перед вами труппа артистов. Нас четверо. A lupo principium – начинаю со своего друга: это волк. Он не возражает, чтобы на него смотрели. Смотрите же на него. Он у нас ученый, серьезный и проницательный. Как видно, Провидение собиралось сделать его сначала доктором наук, но для этого требовалась некоторая доля тупоумия, а он совсем не глуп. Прибавим, что он лишен предрассудков и отнюдь не аристократ. При случае он не прочь завести знакомство с собакой, хотя имеет права на то, чтобы его избранницей была волчица. Потомки его, если только они существуют, вероятно, премило урчат, подражая тявканью матери и вою отца. Ибо волк воет. С людьми жить – по-волчьи выть. Но он также и лает из снисхождения к цивилизации. Такая мягкость манер – проявление великодушия. Гомо – усовершенствованная собака. Собаку следует уважать. Собака – экое странное животное! – потеет языком и улыбается хвостом. Джентльмены! Гомо не уступит по уму бесшерстному мексиканскому волку, знаменитому холойтцениски, но превосходит его добросердечием. К тому же он смирен. Он скромен, как только может быть скромен волк, сознающий пользу, которую он приносит людям. Он сострадателен, всегда готов прийти на помощь, но делает это втихомолку. Его левая лапа не ведает, что творит правая. Таковы его достоинства. О втором своем приятеле скажу одно: это чудовище. Вы еще подивитесь на него. Некогда он был покинут пиратами на берегу океана. А вот эта девушка – слепая. Разве на свете мало слепых? Нет. Все мы слепы, каждый по-своему. Слеп скупец: он видит золото, но не видит богатства. Слеп расточитель: он видит начало, но не видит конца. Слепа кокетка: она не видит своих морщин. Слеп ученый: он не видит своего невежества. Слеп и честный человек, ибо не видит плута; слеп и плут, ибо не видит Бога. А Бог тоже слеп: в день Сотворения мира Он не увидел, как в Его творение затесался дьявол. Да ведь и я слеп: говорю с вами и не замечаю, что вы глухи. А слепая, наша спутница, – жрица таинственного культа. Веста могла бы доверить ей свой светильник. В ее характере есть нечто загадочное и вместе с тем нежное, как овечье руно. Думаю, что она королевская дочь, но не утверждаю этого. Мудрому свойственна похвальная недоверчивость. Что касается меня самого, то я учу и лечу. Я мыслю и врачую. Chirurgus sum [148] . Я исцеляю от лихорадки, от чумы и прочих болезней. Почти все виды воспалений и недугов не что иное, как вышедшие наружу болячки, и если правильно лечить их, можно избавиться еще и от худших недугов. И все же не советую вам обзаводиться многоголовым вередом – иными словами, карбункулом. Это дурацкая болезнь, от которой нет никакого проку. От него умирают, только и всего. Не подумайте, что с вами говорит невежда и грубиян. Я высоко чту красноречие и поэзию и нахожусь с этими богинями в близких, хотя и невинных, отношениях. Заканчиваю свою речь советом. Милостивые государи и милостивые государыни! Взращивайте в душе своей, в самом светлом ее уголке, такие прекрасные цветы, как добродетель, скромность, честность, справедливость и любовь. Тогда каждый из нас сможет здесь, в этом мире, украсить свое окошко небольшим горшочком с цветами. Милорды и джентльмены, я кончил. Сейчас начнем представление.

Человек в одежде матроса, прослушавший эту речь на улице, вошел в низкий зал харчевни, пробрался между столами, заплатил, сколько с него потребовали, за вход и сразу же очутился во дворе, переполненном народом; в глубине двора он увидел балаган на колесах с откинутой стенкой; на подмостках стояли старик, одетый в медвежью шкуру, молодой человек с лицом, похожим на уродливую маску, слепая девушка и волк.

– Черт побери! – воскликнул матрос. – Ну и актеры!

«Зеленый ящик», который читатели, конечно, узнали, недавно прибыл в Лондон. Он остановился в Саутворке. Урсуса привлекла «зеленая лужайка», имевшая то неоценимое достоинство, что ярмарка здесь не закрывалась даже зимой.

Урсусу было приятно увидеть купол Святого Павла. В конце концов, Лондон – это город, в котором немало хорошего. Ведь для того, чтобы посвятить собор святому Павлу, требовалось известное мужество. Настоящий соборный святой – это святой Петр. Святой Павел подозрителен своим излишним воображением, в вопросах церковных воображение ведет к ереси. Святой Павел признан святым только благодаря смягчающим вину обстоятельствам. На небо он попал с черного хода.

Собор – это вывеска. Собор Святого Петра – вывеска Рима, города догмы, так же как собор Святого Павла – вывеска Лондона, города ереси.

Урсус, чье мировоззрение было настолько широко, что охватывало весь мир, мог оценить эти оттенки, и его влечение к Лондону объяснялось, вероятно, той особой симпатией, которую он питал к святому Павлу.

Урсус остановил свой выбор на Тедкастерской гостинице, обширный квадратный двор которой был как будто нарочно предназначен для «Зеленого ящика» и представлял собой готовый зрительный зал. Двор был огорожен с трех сторон жилыми строениями, а с четвертой – глухой стеной, возведенной против гостиницы; к этой-то стене и придвинули вплотную «Зеленый ящик», вкатив его в широкие ворота. Длинная деревянная галерея с навесом, опиравшаяся на столбы, находилась в распоряжении жильцов второго этажа; она тянулась вдоль трех стен внутреннего фасада, образуя два поворота под прямым углом. Окна первого этажа служили ложами бенуара, мощеный двор – партером, галерея – бельэтажем. «Зеленый ящик», прислоненный к стене, был обращен лицом к зрительному залу. Это очень напоминало «Глобус», где были сыграны впервые Отелло, Король Лир и Буря.