Чтение онлайн

— У меня есть новости о Штекере, — сказала она.

— А, точно, — Страйк удивился, почему она не написала сообщение, а пришла лично. — Проходи.

Прозвище «Штекер» появилось из-за сходства его владельца с персонажем комикса «Ребята с Баш-стрит». По общему мнению, он был самым уродливым человеком, которого когда-либо поручали агентству: у него были очень большие уши, ярко выраженный неправильный прикус, торчащие зубы и нескладная худоба. Помимо того, что за ним числилось множество уголовных проступков в прошлом, в основном связанных с легкими наркотиками и мелкими кражами, Штекер также был одиноким родителем тощего сына-подростка, который выглядел вечно забитым и несчастным.

Отец и сын недавно покинули свою тесную квартирку в Харинги и без приглашения переехали в дом в Камберуэлле [8] , принадлежавший матери Штекера, у которой быстро прогрессировала болезнь Альцгеймера. По словам состоятельного дяди Штекера, который нанял детективное агентство, Штекер не только обижал старушку, но и постепенно лишал ее сбережений, и никто в семье до сих пор не нашел законного способа помешать Штекеру растрачивать деньги своей матери или выгнать его из ее дома. Целью найма частных детективов было найти причину, по которой его можно было бы арестовать.

Дело Штекера отличалось от обычных дел о супружеской измене, за которые агентство бралось для состоятельных клиентов: все чувствовали, что было приятно попытаться остановить неоспоримого злодея и защитить хрупкую пожилую леди. К сожалению, Штекер пока не был уличен ни в какой преступной деятельности.

— Он только что встретил парня на станции «Тафнелл-парк [9] », — сказала Ким, — и передал ему большую сумму наличных. У меня есть видео.

Она протянула свой телефон, и на экране, понятное дело, показался поразительно уродливый Штекер, передающий что-то похожее на пачку пятидесятифунтовых банкнот мужчине со множеством татуировок на руках.

— Что странно, он ничего не получил взамен, — сказала Ким. — Я надеялась увидеть наркотики или что-то в этом роде.

— Ага, — согласился Страйк, просматривая видео. Украдкой передав деньги, Штекер просто повернулся и побрел прочь.

— Это, конечно, могла быть плата за оказанные услуги, — сказала Ким.

— Что он сделал после этого?

— Вернулся к своей маме. Дэв заступил на дежурство, так что, я полагаю... — Ким зевнула, — извини, посмотрим, не получит ли Штекер сегодня вечером каких-нибудь необычных посылок.

Она потянулась, подняв руки вверх и выгнув спину. Страйк быстро отвернулся посмотреть на расписание. На ней был плотно облегающий черный свитер.

— Спина затекла, — сказала она, опуская руки вниз, — Слишком много часов провела в машине на этой неделе. Планируешь что-нибудь интересное на выходных?

— Поработать, — ответил Страйк, не отрывая глаз от расписания. — Придется заняться кое-какими делами Робин, она сейчас на больничном.

— Я с удовольствием помогу с этим, если хочешь, — предложила Ким. — У меня не так много дел на эти выходные.

— Это очень мило с твоей стороны, — Страйк повернулся к ней. — Иначе будет сложновато, потому что Барклая не будет завтра и в понедельник.

— Мне нравится быть чем-то занятой. Как там в Корнуолле?

— Там… ну, сама понимаешь, — Страйк снова уставился в расписание.

— Он был старым, твой дядя?

— Почти восемьдесят.

— Понятно. Когда они уходят, это всегда нелегко.

— Ну да, — отозвался Страйк.

— И тебе еще пришлось ехать к этой Маллинс, как только ты вернулся. Кстати, как она тебе?

— Нормально, — сказал Страйк, давая понять, что пора завершать разговор.

Ким поняла намек и встала. Она прекрасно понимала намеки.

— Тогда я пойду. Напиши мне, когда я понадоблюсь в эти выходные, и я приеду.

— Спасибо, — сказал Страйк. — Ценю это.

Ким ушла. Страйк еще двадцать минут провозился с расписанием, чувствуя, как от усталости чешутся глаза, запер офис и поднялся в свою мансарду, чтобы поужинать в одиночестве.

Он изо всех сил старался не обращать внимания на нарастающую боль в подколенном сухожилии, пока готовил себе стейк с овощами, но игнорировать депрессивные мысли было труднее. Когда он сел за свой маленький ламинированный столик, его мысли вернулись к вопросу, который занимал его уже много месяцев. В последнее время он обострился, и никоим образом не отпускал его даже в связи со злополучным пребыванием в Корнуолле. Он ни с кем не обсуждал этот вопрос, потому что не нуждался ни в совете, ни в утешении. На самом деле, по его мнению, к этой теме и без того проявлялось достаточно нежелательного интереса.

Когда мужчина вынужден признать, что, несмотря на все его усилия не допустить этого, он влюбился в женщину, с которой построил процветающий бизнес и которую считает своим лучшим другом; когда эта женщина больше года находится в стабильных, счастливых отношениях с другим; когда мужчина понимает, что рискует и бизнесом, и дружбой, если открыто признается в своих чувствах, но все же решает, что не хочет жить с осознанием того, что он мог бы получить то, что хотел, если бы только заговорил, тогда этот мужчина должен определить, как, когда и где должно состояться долго откладываемое объяснение. Страйк размышлял над этой проблемой с тех самых пор, как предпринял свою первую трезвую попытку разрушить барьеры, которые он сам воздвиг между собой и Робин Эллакотт, рассказав ей, что Шарлотта была уверена в том, что он влюблен в свою деловую партнершу, и упомянула об этом в своей предсмертной записке.

В сотый раз ужиная в одиночестве, Страйк вспоминал реакцию Робин, когда он произнес эти слова. Пожалуй, лучше всего это можно описать словом «ошеломленная». Ошеломленная, а затем взволнованная. Разговор был прерван появлением в офисе РайанаЧёртова-Мёрфи. В следующий раз, когда Страйк и Робин встретились лицом к лицу, Робин испытала явную неловкость, которой раньше не было.

Такое поведение, конечно, могло быть истолковано по-разному. Возможно, это свидетельствовало о том, что у него были основания для надежды. В первые дни после своего косвенного признания Страйк был настороже, ожидая, что Робин все чаще будет упоминать Мёрфи или намекать на то, как она счастлива с этим сотрудником уголовного розыска, потому что это, несомненно, стало бы очевидным способом предупредить Страйка о том, что дальнейшее упоминание слова «любовь» между ними будет нежелательным, но он не заметил усиленных намеков. С другой стороны, она не сделала ни малейшей попытки вернуться к разговору, даже косвенно или в шутку.

С тех пор иногда, подмечая многообещающие признаки, он напоминал себе, что смущение не обязательно означает отвращение. Вспоминал, что Робин однажды произнесла слова «Я не хочу тебя терять» и что она открыто сказала ему, что он тоже ее лучший друг. Он вспомнил день ее свадьбы, когда она сбежала со своего первого танца, чтобы догнать его и обнять. И все же в самые мрачные моменты он вновь переживал те несколько роковых пьяных секунд возле отеля «Ритц» чуть более двух лет назад, когда он потянулся, чтобы поцеловать ее, и увидел на ее лице явный отказ. Он был на восемь лет старше Мёрфи, и хотя без всякого тщеславия знал, что очень привлекателен для определенного типа женщин, но судя по всему, внешне он не соответствовал типажу мужчин, которые нравились Робин. И ее нынешний бойфренд, и ее бывший муж (Мэтью-Чёртов-Канлифф) были стройными, подтянутыми, классически красивыми мужчинами, в то время как Страйк напоминал Бетховена со сломанным носом и, несмотря на периодические усилия, ему оставалось сбросить больше шести килограммов до идеального веса, рассчитанного при этом с учетом потери половины ноги.

И сегодня Робин повесила трубку, как только он упомянул о Шарлотте. Почему? Потому что боялась снова услышать, что Шарлотта считала, что он влюблен в нее? Потому что хотела прекратить дальнейшее обсуждение этой темы?

Покончив со стейком и чувствуя себя еще хуже, Страйк подошел к дорожной сумке, с которой ездил в Корнуолл, и достал коробку из-под обуви, в которой лежали две старые шляпы Теда, рыбацкая дубинка в кожаном чехле и фотографии, которые Страйк забрал из знакомого, но теперь скорбно опустевшего дома.