Чтение онлайн

Он не плакал на похоронах Теда, несмотря на невидимую тяжесть, которая все это время лежала у него на груди. Его дядя становился все более слабым и растерянным после смерти жены два года назад, но даже тогда, когда Страйк кивал в ответ на банальности, которые доброжелатели произносили на многолюдных поминках: «возможно, это к лучшему», «он никогда не хотел быть обузой», «он бы хотел, чтобы все закончилось быстро», – ему было трудно скрыть внутреннее неприятие. Все они, казалось, забыли, кем на самом деле был Тед; не тем неуклюжим человеком, однажды утром заблудившимся на пляже, который он когда-то знал как свои пять пальцев, а герой юности Страйка, его образец мужчины. Страйк чуть не заплакал, когда во время приветственной беседы в баре со своим старым другом Дэйвом Полвортом последний поднял пинту корнуоллского эля к потолку и сказал:

— За настоящего мужчину, за Теда.

Словосочетание «настоящий мужчина» в терминологии Полворта имело множество значений. Быть настоящим мужчиной означало быть сильным человеком, любителем активного отдыха, но также и человеком принципов. Это означало отсутствие напыщенности, отказ от поверхностности и твердую веру в себя. Это означало, что нужно быть сдержанным в гневе, но твердым в убеждениях. Полворту, как и Страйку, приходилось брать образцы для подражания там, где они могли их найти, потому что ни у одного из них не было «правильного» отца, и оба мальчика нашли в Эдварде Нанкарроу человека, достойного восхищения и подражания, чье одобрение значило больше, чем похвала любого школьного учителя, и чьи упреки побуждали добиваться большего, работать усерднее, чтобы вернуть одобрение Теда.

Страйк достал старые снимки и принялся рассматривать их, один за другим, остановившись на самом старом, черно-белом. На нем был изображен крупный, смуглый, грубовато красивый мужчина с темными вьющимися волосами, точь-в-точь как у Страйка, стоящий спиной к морю, его огромная рука лежала на плече мальчика Теда, чье лицо выглядело тревожно.

Тревик Нанкарроу, дедушка Страйка из Корнуолла, умер еще до его рождения, и, судя по тому, что он знал об этом человеке, Страйк не испытывал чувства утраты. Сильно пьющий и крепко сложенный Тревик слыл уважаемым членом общества за пределами своего дома. В семье, по словам его детей, он был сущим кошмаром.

Многострадальная жена Тревика умерла молодой, оставив ему на попечении двоих детей, родившихся с разницей в четырнадцать лет: Теда, которому было шестнадцать, и Пегги, мать Страйка, которой было всего два года — столько же, сколько было Руперту Флитвуду, подумал Страйк, когда оба его родителя исчезли под смертоносной массой грохочущего снега. Мать Тревика предложила приютить очаровательную малышку Пегги. У старухи, такой же капризной и подлой, как и ее сыналкоголик, не было времени на Теда: мальчики-подростки были неряшливыми и шумными, и их место было рядом с отцом, в то время как Пегги, по словам старухи, любила свою бабушку и нуждалась в ней. Она гордилась тем, что одевала ее и ухаживала за ее гривой длинных темных волос.

Много позже Тед сказал Страйку, что знал: если бы он остался в доме своего отца после восемнадцати лет, было бы совершено убийство, и оставалось только гадать, кто из них окажется убийцей, а кто жертвой. Молодого человека спасла военная служба, и, не имея желания возвращаться в Сент-Моз, пока был жив его отец, Тед, к неудовольствию Тревика, остался в армии, отказавшись от моря и скалистого побережья, которые он так любил, ради военной полиции. Он вернулся только тогда, когда до него дошли известия о преждевременной смерти отца. А затем Тед женился на местной девушке, с которой переписывался в течение семи лет.

Именно Тед искоренил привычку к жестокости в нетрезвом виде, которая из поколения в поколение преследовала семью Нанкарроу. Жене Теда не нужно было бояться его кулаков, а его приемные дети знали твердость, но никогда — жестокость. Тед был воплощением добродетелей, доселе почти неизвестных в этой семье, — уравновешенности, трезвости и честной игры, в то время как Пегги в восемнадцать лет воспользовалась первым же шансом удрать от своей суровой бабушки и сбежала с юношей, приехавшим в Труро на ярмарку. Она переименовала себя в Леду и с тех пор хаос сопровождал ее, куда бы она ни пошла, вплоть до ее смерти в убогом приюте в Лондоне.

Глядя на Теда и Тревика, Страйк поймал себя на мысли, что мечтает о том, чтобы сильный, способный человек, обладающий здравым смыслом, которого он только что лишился, был бы сейчас здесь, с ним. Тед всегда умел облечь в слова то, что неустроенный и часто раздраженный подросток Страйк считал правильным, даже если он еще не прожил достаточно долго, чтобы самому проверить слова Теда.

«Нет никакой гордости в том, чтобы иметь то, чего ты не заработал», — таково было одно из излюбленных изречений Теда. Страйк был готов объясниться с Робин, но недели, прошедшие с тех пор, как он увидел выражение шока на ее лице, предоставили ему мало возможностей для решения этого вопроса. Дело было не только в том, что до найма Ким агентство было перегружено работой по расследованию своих дел. Страйк также мог заметить, что Робин с трудом справлялась с потоком публикаций в прессе о ВГЦ; она казалась более нервной и встревоженной, чем обычно, но рассердилась на него, когда он предложил ей взять дополнительный отпуск. Он несколько раз останавливал своих сотрудников, когда они хотели радостно сообщить Робин об очередном аресте кого-то из членов ВГЦ, в надежде, что она обрадуется этому так же, как и они.

Вот уже несколько недель Страйк ежедневно откладывал признание, которое хотел сделать, потому что боялся, что выплеснуть свои чувства на Робин прямо сейчас будет эгоистично. Затем смерть Теда вынудила Страйка уехать из Лондона, а теперь эта болезнь Робин продлевал их разлуку и, без сомнения, предоставляла Мёрфи бесконечные возможности разыгрывать из себя заботливого бойфренда.

Хотя Страйк еще не слышал ничего конкретного, он опасался, что Мёрфи, возможно, планирует сделать предложение. Отношения Мёрфи и Робин, казалось, были такими же крепкими, как и прежде, и оба явно были настроены на брак, учитывая, что у каждого из них уже был опыт семейных отношений. Робин было за тридцать, и, возможно, она даже подумывала о детях. Она, казалось, была настроена неоднозначно по этому поводу в тот единственный раз, когда они со Страйком заговорили об этом, но это было давно, еще до того, как она встретила своего симпатичного сотрудника уголовного розыска. После их последнего крупного дела и долгого травмирующего периода работы Робин под прикрытием она вполне могла решить, что сейчас самое время сделать перерыв в карьере. Эти опасения усугубили затруднительное положение Страйка. Ему нужно было объясниться до того, как Мёрфи отправится за кольцами, или Робин объявит, что ей понадобится декретный отпуск.

«Никогда не позволяй сопернику менять твой план игры, — как-то сказал Тед Страйку, хотя они говорили скорее о боксе, чем о романтических отношениях. — Придерживайся плана и используй свои сильные стороны».

И в чем заключались сильные стороны Страйка в данном конкретном случае? Несомненно, агентство, которое они с Робин создали вместе, и которое, он был почти уверен, значило для нее не меньше, чем для него. Их работа предоставляла возможности, хотя в последнее время их было не так много, проводить больше времени вместе. «Столько упущенных возможностей», — с горечью подумал Страйк: ночевки, совместные трапезы и долгие поездки на машине, а он, каким же тупым придурком он был, гордился тем, что не позволил своему влечению взять над собой верх, и что в итоге? Он сидит здесь один с остатками пива и ноющей ногой, в то время как Мёрфи, вероятно, находился в квартире Робин и зарабатывал очки, принося цветы и разогревая суп.

Устав от собственных страданий, он снова поднялся на ноги и вымыл посуду после ужина. Размышления ни к чему хорошему не приведут: нужны были решительные действия.

Страйку показалось, что призрак Эдварда Нанкарроу одобрительно кивнул, услышав это заключение, поэтому, закончив мыть посуду, он убрал фотографии и две шляпы в коробку из-под обуви, а затем, после секундного раздумья, положил на подоконник старую рыболовную дубинку — единственное украшение, если его можно так назвать, которое он когда-либо выставлял на обозрение.

В небе с примесью свинца

Чахли звезды. До конца

Скорбный путь я оглядел,

Список дум своих и дел

В голове перелистав [10] .

А. Э. Хаусман

XXXI, «Врата ада. Последние стихи»