Чтение онлайн

— Насколько запущенной была болезнь?

— По ее словам, жить ему оставалось максимум два месяца. Через полчаса после разговора с врачом Фольке-Есперсен позвонил адвокату и аннулировал завещание.

В очереди к банкомату на почте перед ним стояла какая-то женщина. Фрёлик в ожидании смотрел на уличного музыканта, который выступал перед входом в метро. Он не мог понять, почему хрупкие музыкальные инструменты не ломаются на сильном морозе. Что уж говорить о ногтях гитариста! На уличном музыканте были перчатки с отрезанными пальцами; вздрагивая, он прохаживался возле динамиков, водруженных на старую магазинную тележку. Зрителей у него было немного: два наркомана с глубокомысленными лицами и вышибала из бара «Три брата». Наконец стоявшая перед ним женщина взяла деньги и резко повернулась.

— Ой, привет! — сказала она и вдруг ахнула от боли.

Согнувшись пополам, она схватилась за поясницу и выронила сумку. Фрёлик подхватил ее на лету. Перед ним была Анна. Она никак не могла разогнуться и все ахала от боли.

— Что с тобой? — спросил Фрёлик.

— Спина, — ответила Анна, хватая ртом воздух. — Ужасно болит спина. Как ты меня напугал! Подошел слишком близко.

— Ясно, — сказал Фрёлик.

Они немного постояли. На ней была толстая пестрая шерстяная куртка и линялые джинсы. Пальцы рук она спрятала в рукава. Фрёлик тут же вспомнил о том, какой на улице мороз.

— Спасибо за опись, — сказал он. Ничего умнее ему в голову не пришло.

— За какую еще опись? — недоуменно переспросила Анна.

— С места преступления… из антикварного магазина. — Он смущенно улыбнулся.

— Да не за что! — ответила она, улыбаясь.

Фрёлик не сразу сообразил, что уличный музыкант исполняет «Улицы Лондона». Голос у него оказался довольно приятным. Краснолицый крепыш в пальто и шерстяной шляпе, стоящий в очереди за Фрёликом, шагнул вперед и сухо осведомился, стоит он в очереди или просто так разговаривает. Фрёлик пропустил его вперед.

— Холодно, — заметил он, обращаясь к Анне и ставя на землю ее целлофановый пакет. Внутри была бутылка, из-за которой пакет и выпал. Он прислонил пакет к ноге. — Может, пойдем посидим где-нибудь?

Анна медленно и осторожно выгнула шею и посмотрела на часы с рекламой шоколадной фабрики «Фрея» над рестораном «Мама Роза». Фрёлик уже жалел о своем порыве и готов был откусить себе язык. Он попробовал все исправить, спросив:

— Наверное, время у тебя поджимает?

Она охотно пошла ему навстречу:

— Да, я как раз собиралась навестить кое-кого в больнице — в больнице Акер.

Она не сказала, кого она собирается навестить. Фрёлику очень хотелось спросить, но он сдержался.

— Тогда, может, в другой раз?

— Да, наверное, — ответила она, вздрагивая. — Мы что-нибудь придумаем.

— Когда встретимся?

— Может, как-нибудь выпьем пивка после работы?

Он кивнул. «Как-нибудь» немного выбивало из равновесия. Кроме того, это ни к чему его не обязывало. С другой стороны, он пока и сам не мог предложить Анне ничего более конкретного.

Они зашагали по Акергата, прошли мимо редакций «Афтенпостен» и «Дагбладет». Фрёлик нес ее пакет. Шли они медленно.

— Больнее всего, когда кашляешь, — сказала Анна. — А смеяться ничего, не вредно… для спины.

Они прибавили шагу, увидев, как с Апотекергата выворачивает автобус. Последние метры до остановки пришлось пробежать.

— Осторожно! — предупредил он, когда она с трудом поднималась по ступенькам.

Анна таинственно улыбнулась.

Она уже была в автобусе, когда Фрёлик вдруг сообразил, что они так и не договорились, где и когда встретятся.

— Где? — прокричал он ей вслед.

Двери автобуса с грохотом захлопнулись. Оба расхохотались, посмотрев друг на друга через стеклянную дверь. Она что-то произнесла в ответ, показывая на себя и изображая, будто прижимает к уху телефон.

— Мне? — крикнул Фрёлик. — Мне тебе позвонить?

Но автобус уже уехал. Он кричал в пустоту.

Гунарстранна заехал за Туве Гранос в половине восьмого. Он заранее решил, что не будет выходить из машины. По телефону он выразился вполне точно, сказав:

— Спускайся, когда увидишь на дорожке машину.

Туве снимала второй этаж в белом доме на Сетере в швейцарском стиле. Дом стоял посреди большого сада, полного старых яблонь, которые из-за неправильной и недостаточной обрезки напоминали кучи хвороста на шестах. Туве жаловалась, что яблоки маленькие и червивые. Гунарстранна прекрасно понимал, что на таких деревьях других яблок и быть не может. Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Скажи он об этом, в конце концов ему пришлось бы самому подрезать деревья, на что у него не хватало ни сил, ни желания. Домом владела супружеская пара, разменявшая шестой десяток; из тех, кто ездит на экскурсии к шведской границе и совершает вечерние прогулки в одинаковых ярких спортивных костюмах.

— Жена вечно убегает и прячется, когда я возвращаюсь с работы, чтобы не пришлось со мной здороваться, — рассказывала Туве. — Да и я не горю желанием с ней общаться.

— Неужели нельзя просто поговорить?

— Мы разговариваем, когда они поднимают плату за квартиру, но деловые переговоры всегда ведет ее муженек. Он терпеть этого не может, но не смеет ей перечить. Когда он звонит ко мне в дверь, жена прячется под лестницей и начинает подсказывать ему, что говорить. Они без конца шепчутся и шипят — можно подумать, что где-то открыли бутылку с газировкой.

Какими бы эксцентричными ни были домовладельцы, Гунарстранна не испытывал никакого желания знакомиться с ними. Он был слишком стар, чтобы подниматься к квартире своей знакомой и звонить в ее дверь, как мальчишка. Правда, когда он остановился рядом с ее домом и задрал голову, то увидел, что Туве стоит у окна и машет ему рукой. Через три минуты она уже сидела в машине.

Спускаясь по извилистой улице Кунгсвейен, они любовались морем огней внизу. Большой город напоминал отражение звездного неба. Гунарстранна включил радио. С программой им повезло — видимо, продюсер любил тихую музыку. Когда они подъехали к многоэтажной автостоянке на Ибсена, Билли Холидей [7] пела «Я люблю тебя, Порги». Правда, внутри радиосигнал не ловился — из динамика слышался только треск помех.

Туве глубоко вздохнула и заметила:

— Кроме тебя, не знаю другого человека, у которого не было бы в машине кассетника или CD-проигрывателя.

Гунарстранна выключил старую магнитолу с переливающимися кнопками и ответил:

— Я купил ее в семьдесят втором… Если меняешь машину, совсем не обязательно менять и музыку.

Пока они шли к лифту мимо ряда припаркованных машин, Гунарстранна брюзжал:

— Жаль, что сейчас больше не выпускают приличных радиоприемников. Еще совсем недавно программу радиопередач печатали в газетах. Можно было посмотреть заранее и выбрать, что хочешь послушать. Помню, я с нетерпением ждал любимых передач: следил за дискуссией, которую вел уважаемый мной писатель, а иногда наслаждался чудесным голосом Осе Бюэ [8] , которая читала рассказ Ханса Э. Хинка «Белые анемоны на горном склоне». — Он придержал дверь, пропуская Туве вперед на площадку перед лифтами. — Раньше можно было надеяться послушать что-нибудь хорошее за послеобеденным кофе. А сейчас по радио ничего толком не разберешь, сплошное невнятное бормотание. Ведущие говорят неграмотно и прячут свое невежество за дешевыми песенками. И это безобразие называется «Утренним радио»! Полдень у них наступает в два часа или в вечерний час пик. Если даже и попадаются в куче мусора отдельные жемчужины, достойные того, чтобы отвлечься от повседневного и насладиться искусством, все равно заранее ничего не сообщают. Сейчас услышать по радио что-то хорошее можно только случайно, если сидишь в пробке и включил нужный канал. Хотя, наверное, все наоборот, и это я отстал от жизни.