Чтение онлайн

– Вы искушены в делах житейских, – пробормотал Бейнис.

Он потер лоб. Пилюля подействовала, что ли? Его стало клонить ко сну.

– Будучи родом из Скандинавии, вы, несомненно, часто бываете в европейской Цитадели. К слову; вы вылетели из Темпельхофа. Там тоже такое отношение? Вот вы нейтрал. Что вы об этом думаете?

– Я не понимаю, о каком отношении идет речь, – сказал мистер Бейнис.

– К старикам, больным, ущербным, умалишенным, лишним людям разного рода. «Какая польза от новорожденного ребенка?» – спросил один из известных англосаксонских философов. Я зафиксировал в памяти высказывание и много раз задумывался над ним. Сэр, от него нет никакой пользы. В общем смысле.

Мистер Бернес что-то пробормотал, что можно было бы расценить, как проявление уклончивой вежливости.

– Разве не правда, – сказал мистер Тагоми, – что ни один человек не должен быть орудием в руках другого?

Он подался вперед.

– Пожалуйста, выскажите свое нейтральное мнение уроженца Скандинавии.

– Не знаю, – произнес мистер Бейнис.

– Во время войны, – сказал мистер Тагоми, – я занимал небольшую должность в провинции Китая, в Шанхае. Там, в районе Гонкоу было поселение евреев, интернированных императором и его правительством на неопределенный срок. Их жизнь поддерживалась международным Красным Крестом. Советник консульства нацистов в Шанхае требовал, чтобы мы вырезали евреев. Я запомнил ответ моего начальника. Вот он: «Это не соответствует нашим представлениям о человечности». Требование было отвергнуто, как варварское. Это произвело на меня большое впечатление.

– Понимаю, – пробормотал мистер Бейнис. Он спрашивал себя, куда этот человек пытается его загнать. Он насторожился: все его чувства обострились.

– Евреи, – сказал мистер Тагоми, – всегда трактовались нацистами, как азиаты, не принадлежащие к белой расе. Сэр, смысл этих утверждений никогда не терялся из виду высокопоставленных лиц в Японии, даже у членов военного кабинета. Я никогда не обсуждал этого вопроса с гражданами Рейха, с которыми встречался.

Мистер Бейнис прервал его:

– Что ж, я не немец, и поэтому вряд ли могу говорить за Германию.

Он встал и направился к двери.

– Завтра мы возобновим этот разговор. Извините меня, пожалуйста. Мне сейчас трудно соображать.

На самом деле мысли стали сейчас совершенно ясными. «Нужно убираться отсюда, – подумал он. – Этот человек слишком далеко меня затянул».

– Простите глупость фанатизма, – сказал мистер Тагоми.

Он тоже направился к двери.

– Философские затруднения ослепили меня так, что я перестал замечать, что происходит с ближним. Сюда.

Он позвал кого-то по-японски, и дверь отворилась. Появился молодой японец, слегка поклонился и воззрился на мистера Бейниса.

«Мой водитель, – подумал мистер Бейнис. – Вероятно, мои донкихотские выходки в полете с этим… как его… Лотце… каким-то образом дошли до японцев через неизвестные мне связи. Жаль, что я разболтался с этим Лотце. Да. Не запоздало ли мое раскаяние? Я вовсе не подхожу для этого, совсем напротив. Ничего общего».

Но потом он подумал, что швед, скорее всего, так бы и разговаривал с Лотце.

«Значит все правильно, ничего не случилось. Я что-то стал слишком осторожен, переношу способ жизни из другой обстановки в эту. Фактически здесь я могу очень вольно высказываться о многом, это факт. И я должен к этому привыкнуть».

И все же его воспитание и привычки восставали против этого. Кровь в венах, кости, все внутренности противились этому.

«Раскрой рот, – говорил он себе, – мели что-нибудь, что угодно, высказывай любое мнение. Ты должен, иначе нечего ждать от операции успеха».

И он сказал:

– Возможно, ими движут какие-то подсознательные внутренние побуждения, вроде тех, о которых говорил Юнг.

Мистер Тагоми кивнул.

– Да, я читал Юнга. И я понимаю вас.

Они пожали друг другу руки.

– Завтра утром я позвоню, – сказал мистер Бейнис. – Спокойной ночи, сэр.

Он поклонился, мистер Тагоми тоже поклонился в ответ.

Молодой улыбающийся японец вышел первым и что-то сказал мистеру Бейнису, но он не разобрал, что.

– Да? – переспросил Бейнис.

Он снял с вешалки пальто и вышел на крыльцо.

– Он обратился к вам по-шведски, сэр, – объяснил мистер Тагоми. – Он прослушал курс истории Тридцатилетней войны в Токийском университете и был очарован вашим великим героем Густавом-Адольфом.

Мистер Тагоми сочувственно улыбнулся.

– Однако совершенно ясно, что его попытки овладеть столь чуждым лингвистическим языком безнадежны. Без сомнения, он пользовался одним из курсов, записанных на пластинки: он студент, а такие курсы обучения очень популярны среди студентов, вследствие своей дешевизны.

Молодой японец, очевидно, не понял ничего по-английски, поклонился и улыбнулся.

– Понимаю, – пробормотал Бейнис. – Что ж, я желаю ему удачи. «У меня собственно лингвистические проблемы, – подумал он. – Совершенно очевидно».

Боже мой, студент – японец по пути в гостиницу, конечно же, попытается заговорить с ним по-шведски. Мистер же Бейнис едва понимал этот язык, и то только тогда, когда на нем говорили совершенно правильно, а не тогда, когда будет пытаться говорить молодой японец, проходивший курс обучения с помощью грампластинки.

«Но от меня он так никогда и не сможет ничего добиться, – подумал он. – Хотя все время будет пытаться, так как это его единственный шанс: вероятно, он больше никогда не встретится со шведом».

Мистер Бейнис тяжко вздохнул. Какие же муки предстоят для них обоих!

Ранним утром, наслаждаясь прохладой и ярким солнечным светом, Юлиана ходила по продовольственным магазинам. Она не спеша прогуливалась по тротуару с двумя бумажными коричневыми пакетами, останавливаясь возле каждой витрины и изучая ее содержимое. Торопиться ей было некуда.

А в аптеке ей что-нибудь нужно? Она задумалась. Ее смена в зале дзюдо начинается после полудня, утром у нее масса свободного времени. Устроившись на высоком стуле перед прилавком, она поставили сумку и принялась листать журналы.

В свежем «Лайфе» была статья, называвшаяся «Телевидение в Европе: взгляд в будущее». Она с интересом пробежала ее и увидела фотографию немецкой семьи, смотревшей прямо у себя дома телепередачу. В статье говорилось, что теперь изображение из Берлина передается уже в течение четырех часов ежедневно, а когда-нибудь телевизионные станции будут во всех крупных городах Европы. К 1970 году одна такая станция будет построена и в Нью-Йорке.