Чтение онлайн

На выезде из тоннеля поворот на нашу улицу. Да, почти год прошел. Мы с ней тогда без конца ссорились, отвратительно ссорились. Я спросил однажды:

– Почему ты ведешь себя так со мной?

Она сразу нервно:

– Прости, прости! Просто у меня внутри собралась такая муть! Такая муть! И меня этой мутью периодически тошнит… И почему-то все время тебе на ботинки… И это так стыдно… Тебе приходится потом отмывать меня, себя, свои ботинки…

– На мои ботинки – это потому, что я рядом…

– Да, правильно, ты рядом. Я подумала… Может, нам пожить некоторое время врозь?

Теперь все на своих местах. Она тошнится в сторонке. Мои ботинки чистые. Егор живет на два дома и периодически ревет перед сном, оттого что забыл своего спального кролика у меня или у нее.

Вот и наша дачная улица. Вечером по ней едешь всегда прямо на солнце и почти ничего не видишь. Только слышишь, как на колдобинах арбузом шарахается внутри тебя созревшее от ожидания сердце.

…Егор, ликуя, приплясывает у машины. Я приехал. Из дома выходит мама, становится возле внука. Вдвоем они ждут, пока я достану из багажника пакеты. Два белоголовых ландыша в разной поре.

Отдаю Егорше куклу:

– Для Ники. Купил сегодня.

Кукла хорошая: длинноногая, одета как б… Сын, довольный, неловко держит куклу в руках и счастливо улыбается. Завтра у Ники день рождения. Это событие.

Здесь, на даче, у Егора друзья – дети с соседних участков. Мальчик Андрей, ему четыре, в любую погоду в трусах и майке – родители закаляют. Он немногословен и прост, часто соплив, видимо в результате закаливания. Две девочки – Даша и Лиза. Они сестры, старшая ровесница Егору, а младшей около трех. Обе болтушки такие, что у мамы от них болит голова. Длиннющие скороговорки младшей сестры переводит старшая.

– Аей, псалуста, мне таканчик истой ички!

– Даша, что она говорит?

– Водички просит чистой…

Егоркина жизнь здесь проходит между девочками, сварившими у бочки «суп», и теплицей, в которой Андрюха, тяжко обливаясь потом, выкопал «гараж». Друзья старательно репетируют жизнь, изучают это кукурузное поле. Пока они вместе и светит солнце, отыскивают в нем ходы и тропинки, определяют ориентиры и сверяют карты, чтобы потом, оставшись в одиночестве при ущербной луне, не блуждать слишком долго и не слишком громко реветь.

Я купил им цветную палатку, красно-желтую имитацию дома и жизни. Мама постелила внутри одеяло – вылинявшую имитацию тепла. Они забиваются туда вчетвером и играют в тесноте. Мне нравится сидеть под вечерними банными дымами и слушать эту возню человеческих кутят, которые визжат, хохочут, ссорятся, ревут и опять смеются. Мне нравится, что все мои трудные мысли здесь исчезают, как исчезают в сумерках белые, в машинках, Андрюхины трусы.

Забежав в дом, Егор укладывает упаковку с куклой на видное место. Месяц назад наша дачная идиллия была грубо нарушена. Случилось это внезапно. Подул ветерок, потом будто зазвенели мониста или ударились друг о друга тонкие серебряные браслеты… Егор замер и вытянул шею. С той стороны рабицы, у соседей, заскользило вдоль капустной грядки необыкновенное существо. Все такое длинное: ноги, волосы, ресницы. Все – от тончайших щиколоток до абриса блестящего лба – создано резцом гения. Каштановые волосы струятся по плечам и спине, карие глаза загадочно лучатся. Егор впечатлился. И зовут Никой. Вероникой. То есть такая девочка, конечно, не может называться просто Машей там или Настей.

Обычно Нику передает к нам через забор ее дедушка. Пройти из калитки в калитку недалеко, но через забор все равно быстрее. Я принимаю ношу крайне осторожно, дабы не покоцать эту неземную красоту о колючий край рабицы. Егор стоит рядом – волнуется… Заполучив красавицу, уводит ее в глубь сада.

– Садитесь есть, – у мамы уже все на столе. Улыбаюсь. Вечер пятницы наступил.

Когда воздух остынет и начнет наливаться сиреневой свежестью, мы сядем с Егором на лестницу на веранде и станем ждать ежа. Наш еж живет в малине. Он большущий, старый и, как нам кажется, слепой и глухой, потому что он никогда не скрывается и не торопится. Он идет к нам, как танк, прямо через плантацию клубники, безжалостно ломая листья и давя ягоды. Потом шумно ест угощенье, помогая себе лапами. Егор в это время смотрит на ежа и не дышит. Пока еж ужинает, небо успевает погаснуть.

– Один раз поспать, и у Ники будет день рождения, да? – спрашивает Егор перед ночью, когда читаю ему «Шашлычок из редисок». Егор считает до десяти и знает уже немало букв, но со временем у нас пока трудно. Уезжая на два дня, я говорю, что вернусь «через четыре раза поспать». Дневной сон то считается, то нет, и от этого иногда происходит путаница. Бывает, они с бабушкой ждут меня только через четыре дня. Вместо двух.

– Да, только один раз поспать, – целую его и выключаю торшер, уютно накрытый маминым цветным платком, чтоб не слепил.

С появлением Ники все изменилось в Егоршиной компании. Лиза с Дашей почему-то стали приходить реже. В красно-желтой палатке поселилась Ника с Егором. Андрюха был изгнан за периметр. В нашем саду теперь все время раздаются царственные Никины распоряжения, которые пацаны выслушивают с напряженным вниманием, а потом бегут выполнять. Машинки и «гараж» заброшены – Ника обустраивает дом. Я не вмешивался и все улыбался, пока не увидел сцены: Андрюха, смешно раскорячив голые ноги, приближается к палатке, где Ника вьет семейное гнездышко, и протягивает во вход пучок травы, стараясь не заступить за полуметровую невидимую зону отчуждения. Я не выдержал, велел Андрюху пустить в палатку и траву себе носить самостоятельно.

Хотя Ника не всегда распоряжается. Иногда она может коснуться тонкими загорелыми пальцами Егоркиной скулы и буднично-нежным, вынимающим сердце голосом спросить:

– Это родинка у тебя? Или что?

В такие моменты Егор стоит и блаженно молчит. Как баклан. Не может сказать: «Это просто грязь». Он вообще ничего не может сказать. А я думаю: ей только пять или шесть, откуда это? От девчонок в детском саду? Из бабушкиных сериалов? От матери? Но мать вон за рабицей – тихая огородница со скучным голосом. Откуда эта царственная женственность? Откуда знание, что ей дано повелевать землей и водой, бабочками и жуками, птицами и рыбами, зверем разным и человеком? Юная богиня, лунная Лилит, грозная Иштар просыпается в этой девочке.

Утром Егор дышит над ухом, будит меня:

– Папа, пошли, время уже.

– Какое время, Егор? – тяну я спросонья. – Седьмая луна миновала?

Он стоит, прижимая к себе куклу, и не понимает. Бабушка одела его в лучшие шорты и футболку, причесала, вручила подарок – иди поздравляй. А я-то зачем? А, через забор нашу прелесть переправлять. Ну, пошли…

Я задержался деликатно на веранде. Смотрю на них. Видел ли я что-нибудь прекраснее? Солнце. Сад еще весь в росе. Капли на листьях, и поэтому смородина густо искрится. Они стоят друг против друга. Между ними рабица. Егоршина голова светится на солнце. Ника в волосах своих бесконечных как в теплом каштановом облаке. Он что-то говорит и, с трудом дотянувшись до края забора, отдает ей куклу. Зовет меня. Все, надо идти.

Ника по случаю дня рождения в короткой голубой юбочке, переливающейся бархатистыми волнами над загорелыми точеными ногами. Торжественная и кроткая.

Довольные дети уселись на лавку играть. Я тоже доволен. Вернулся в дом. Здесь у мамы шипят сковородки и растет на тарелке горка оладий. Сейчас она подаст их на стол сразу со всем на свете: сметаной, сгущенкой, свежей клубникой, растопленным сливочным маслом и джемом.

– Играют? – мама затаенно улыбается. Она кокетливую Нику не одобряет, но умиляется чувству, которое Егор испытывает к этой девочке.