Чтение онлайн

Насчет «живем в казарме» поручик загнул. Сам-то он имел домик в форштадте и молодую супругу. Которой, похоже, стеснялся. Хотя и обещал пригласить в гости и познакомить с женой.

Полк оказался не просто воинской частью, а крепким хозяйством. Казна отпускала только сырой материал для пищи и одежды. И деньги, словно в насмешку! А что на них купишь в этакой глухомани? Чечен разве что свинцом угостит бесплатно, чем что-то продаст. Вот и приходилось отцам-командирам крутиться, обрастая все новой и новой хозяйственной службой. Покосы, строительство, заготовка дров, огороды, выпас скота и лошадей — все делали солдатики. Иначе не выжить!

— Нынче мода пошла, — делился Лосев с Васей, — ругать нас за собственное хозяйство. Вовсе в Петербурге ополоумели! Как без порционной скотины мы солдатам полушубки на зиму сошьем?! Материал-то не отпускают! Как солдата кормить одной крупой и сухарями круглый год? Не приведи, Господи, цинга, как на черноморском побережье. Насмотрелся я в потийском гошпитале на это безобразие! В Тифлисе мне рассказали: прибыл с инспекцией флигель-адъютант Катенин и всех ругает. Полковника Дадиани вообще под суд отправил. И требует, чтобы в роте было не более восьми лошадей и двух пар быков. Нахожу такую меру крайне стеснительной и разрушающей артельной хозяйство.

Про артель Вася слышал уже не первый раз, а теперь смог вникнуть в эту историю основательно. Оказалось, что рота являлась автономной хозяйственной единицей. Всеми распорядками ведал комитет из фельдфебеля и четырёх выборных, по преимуществу отделенных унтеров, но бывали и простые рядовые, в чем-нибудь проявившие свою сметку. Сама жизнь трехсот человек роты зависела от этого тесного спаянного кружка, встретившего Васю в штыки.

— Молодой еще! Крест получил, но понимает ли в хозяйстве?! — бухтели седые унтера с неестественно черными торчащими в сторону усами и бакенбардами. Они их мазали своего рода фиброй из сажи, воска и сала и находили в этом некий солдатский шик.

— Математик великий! Пифагор! — расхваливал Лосев Васю.

— А в свинье Пифагор что смыслит? — разумно вопрошали главные артельщики. — Нехай в строевых себя покажет. Коли бравый солдат, могут и в офицеры катнуть!

— В офицеры не рвусь! — отрубил Вася.

— Экий молодец! — восхитились унтера. — Так куда же его деть? У нас отделенных полный комплект. Разве что артельную повозку ему поручить?

Артельная повозка была собственностью роты и предметом ее гордости. В походах на ней перевозился ротный провиант, включая приварочный — тот, который солдаты заготавливали своими руками и тем разнообразили свой стол. Ни один офицер роты не мог на нее претендовать. Для своих вещей он использовал вьючную лошадь. Везли повозку купленные на опять же таки солдатские гроши лошадки — еще один объект ротного обожания и нежной заботы. К ним бегали в любую свободную минуту. Мыли, расчесывали, подкармливали. Эти Маньки, Брошки, Буланки соперничали с офицерским табуном своей выхоленностью, гладкостью и лоснящейся шкурой. Жилось им куда лучше их хозяев.

Вася пока был не в курсе этой ротной страсти, но от должности почетного конюшенного открещиваться не стал. Кое-что в уходе за лошадьми он смыслил.

— Решайте сами, — сдался Лосев. — Про ротный ящик только не забудьте. Вам бы не мешало бардак свой разгрести.

— А что не так? –заволновался комитет. — У нас каждая копеечка на счету!

— Приход-расход ведете?

— По остатку считаем, — буркнул фельдфебель. Он и сам сознавал, что с математикой не в ладах.

— Сколько вы нервов истратили, когда он у вас не сошелся в последний раз? — укорил поручик.

— Это — да! Но вы же сами виноваты! — завздыхали унтера.

Ежемесячная сбивка баланса у них, и вправду, превращалась в пытку. Все знали, что украсть хоть копейку — немыслимое дело. Но, бывало, ротный залезал в ящик без спроса — и тогда все сыпалось. Хотя он и был в своем праве.

— Вот и проверьте парня. Я тоже не ангел. Могу и забыть, что взял и когда. Учет нужен.

— Учет нужЁн, — признал комитет.

Как только ротный удалился, решено было устроить Васе экзамен. Притащили металлический денежный ящик. Милов быстро пересчитал наличность. Вышло более семисот рублей. Сверились с остатком. Удивились, что все сошлось.

— А ну-ка, проверь нашу запись!

Васе вручили толстую тетрадь. Он просмотрел по диагонали. Мама дорогая! Сколько позиций! Непростая то была бухгалтерия, не дебет с кредитом. А приход и расход, выписанный в столбики. Унтер-офицер Девяткин вспомнил, что в прежней жизни сталкивался с подобным. Называлась сия премудрость «управленческой отчетностью». Насколько он помнил, любой пропуск расхода-прихода хоронил ее напрочь, вызывая поседение волос у бизнесменов, прячущих доходы от налоговой.

Милов, как мог, растолковал эту тонкость комитету. Все сердито засопели и раздумали угощать новичка солдатским чаем из травяного сбора. Но фельдфебель, Парфен Мокиевич Соколов, принял решение.

— Давайте я за парнем, как дядька за рекрутом, пригляд свой установлю. Пощупаем, что он за гусь. Если нормальный, допустим до наших дел. Математик нам пригодится.

Комитет единодушно проголосовал «за».

— Пойдем ко мне домой, отобедаем. Побалакаем за жизнь, — пригласил Соколов Васю. — Только сперва тебя в казарму определю.

Казарма Васю порадовала. Сухо и портянками не воняет. Не то что землянки в Михайловском укреплении. А то, что нары голые, это не беда. Ранец под голову вместо подушки, шинель — взамен одеяла. Дело житейское, нечего роптать.

— Годится! — сказал он фельдфебелю.

— У меня тут свой закуток есть! Проявишь себя — уступлю, — пообещал он Васе.

— А вы как же?

— Свой дом имеется!

Парфен Мокиевич проживал в солдатской слободке. Соседями у него были не «женатики», а отставные солдаты. Те, кто не решился возвращаться домой после 25–28 лет службы[2]. Или те, кто оставил службу по инвалидности. Они считали полк родным, сжившись за долгие годы и с полной опасностей жизнью, и со скукой гарнизонного существования. Эти отставники вечно шастали в расположение и играли важную роль. Они прививали новоприбывшим понятие полковой чести и славы. Без этих ревматичных и покалеченных солдат не вышло бы того кавказского солдата, который вынес на своих плечах всю тяготу войны и колонизации Кавказа.

Соколовский дом, как и все прочие мазанки отставников и женатиков, был построен силами роты. Считалось святым делом помочь своему сослуживцу. В кавказских полках вообще и в Куринском, в частности, царил дух взаимовыручки, чуждый дедовщине или национальным конфликтам[3]. Все жили как одна семья. Братались с другими частями, не считая апшеронцев. Если какие-то знакомые проходили через крепость, парили кунаков в своей бане, выдавали из своих запасов фураж и кормили из своих запасов, не сожалея о расходах. Была беда лишь с учетом, и Вася обещал это исправить.

— Парфен Мокиевич! Растолкуйте мне, новичку, откуда доходы? — поинтересовался Милов, отложив ложку после сытной похлебки на сале с мучной подболткой. — В толк не возьму, как из солдатских грошей, составляется такой капиталец!

— Э, брат, ты нормального ротного ящика не видел. Мы много потратили, когда провожали однополчан в экспедицию генерала Фези. Еще на музыку отвалили — на бубны, ложки, кларнеты, бунчуки и лиры. У нас бывает и до пары тыщ собирается на круг!

— Так откуда дровишки?