Чтение онлайн

Фельдфебель шутку понял.

— Наблюдаем строго за правильным показанием наличного числа людей в требованиях на отпуск натурой муки, мяса и приварочных. Вся экономия на довольствие поступает в собственность роты. И достигает иногда весьма почтенной цифры. Сам понимаешь: имея собственное хозяйство, можно не только солдату радость доставить, но и выгоду свою поиметь. А по богатству своих заведений куринцы в числе первых на Кавказе!

Вася догадался. Раз казна отпускает многое деньгами, сэкономить не сложно, имея ротное хозяйство. Обширные огороды и собственный скот плюс бесплатный труд солдат — вот и выходит роте вспомоществование!

— Я тебе так, Вася, скажу. Без канонического провианту[4] мы бы тут ноги протянули. А так живем куда лучше, веселее и сытнее, чем солдат в России. Будто видит он свежие овощи, сало и свинину на своем столе. Держи карман шире!

В дверь постучали. В горницу зашел ногаец тороватого вида.

— Парфен Мокиевич! Лосев вернулся. Как с нашим делом? — обратился он к хозяину с порога.

— Все сладилось! Получай бумаги! — фельдфебель протянул листки татарину. — Ротный дал добро!

Тот стал, жутко коверкая слова, зачитывать вслух позиции провианта, которые ему можно получить со склада. Цифры звучали фантастические. Возникло ощущение, что Милов присутствует при наглой сделке — попросту воровства казенного добра, еще более усилившееся, когда на стол улеглись синеватые пятерки и розоватые десятки ассигнаций с двуглавыми орлами. Стоило ногайцу убыть, Вася не удержался.

— Откуда такая экономия? Законна ли сия проделка?

Фельдфебель набычился. Пожевал ус, оставляя на губах черный след. Выставил на стол бутылку водки. Разлил по чашам.

— Вот что я тебе скажу, паря! Никогда не думай, что я или кто-то из нашего комитета супротив роты пойдет. Рота — это семья, живем одним миром. Понимать надоть! И сотня ента — в ротный ящик! Провиант же сей — отпуск на наших погибших, которые по спискам живыми числятся. Еще со времен Кази-Мулы! Семь лет, как прошло!

Вася махнул водочки. Хлопнул по столу ладонью.

— Вот это по-нашему — надуть казну, а особенно, интендантское и провиантское комиссарство! Насмотрелся я на этих упырей во Владикавказе. Жируют за наш счет, твари!

— Молодец, соображаешь! Но запомни: надуть казну — то дело обыкновенное, когда делается в пользу солдата.

Подобревший фельдфебель разлил остатки водки. Выпили. Старика потянуло на слезу.

— Эх, Василий! Вот помрёшь в ентой Бассурмании, похоронят тебя, как собаку, креста не поставят, и никто-то не придёт на твою могилу лба перекрестить и молитву сотворить.

Вася помирать не собирался. Он крутил в голове одно: как бы ему холстиной разжиться, как Глаша просила. Похоже, проблем с материалом не будет.

Коста. Вельяминовское укрепление, август 1838 года.

Буря 30–31 мая внесла серьезные коррективы в планы русского командования Кавказским отдельным корпусом, но не отменила их. Весенне-летняя кампания продолжилась, несмотря ни на что. Лишь прибавилось работы солдатикам и могилок на черноморском побережье. Но суеверные матросы, а за ними и пехотинцы с казаками суеверно зашептались:

— Недобрый знак! Не с того началась карьера Раевского на кавказском побережье! Он хоть и в красной рубахе скачет, но не «красный генерал» Вельяминов. Вот тот был — орел, даром что ноги еле переставлял! А этот? Недаром прибыл корпусной командир Головин и лично возглавил действия нашей экспедиции!

Вслух не говорили, но про себя уже думали, что «этот» — шут гороховый и приносит несчастье.

О столь тревожных настроениях в войсках мне поведали офицеры, когда я добрался с Рошфором до форта Вельяминова. Работы в нем продолжались, но само укрепление уже торжественно открыли. На следующий день после моего отъезда из-под Туапсе с верков, после молебствия и церковного парада, был произведен 101 салютационный выстрел. Через неделю войска, отслужив панихиду по генералу Вельяминову, погрузились на суда и отправились к устью реки Шапсухо для очередной высадки и закладки нового форта. Его планировалось назвать «Тенгинским» в честь славного 77-го пехотного полка. Высадка прошла более чем успешно, не встретив серьезного сопротивления противника. В настоящее время десант уже приступил к работам и с успехом зачищал широкую долину Шапсухо от леса и больших шапсугских аулов, утопавших в садах. Снова полноводной рекой лилась кровь прибрежных горцев. На очереди были уцелевшие селения в Цемесской бухте, где хотели создать базу военно-морского флота и назвать ее Новороссийской.

Окрестности Вельяминовского форта за прошедший месяц изменились до неузнаваемости. Прежде чем покинуть неласковые берега Туапсе на правом берегу, на лесистой возвышенности, устроили засеки, блокгауз и батарею с горным единорогом и кегорновыми мортирками. На той самой горе, которую пришлось с боем занимать, чтобы спасти экипажи «Фемистокла» и «Скорого». К ее вершине проложили дорогу, а через реку перекинули мост. По этой удобной переправе я и Рошфор с четверкой выживших в плену матросов и еще одним случайно освобожденным пленным проникли в самый лагерь. Встретили нас традиционным «ура!».

Перед тем, как расстаться на время с отрядом, я выдал подробные инструкции. Разделиться. Одной группе под руководством Цекери и Курчок-Али преследовать Белла, и — при возможности — его захватить. Другой, меньшей, под командой Башибузука, ожидать меня и обеспечивать связь с первой. Я обещался вернуться к вечеру. Немного беспринципно, но хотел перевести дух в русском лагере и отвести душу в компании русских офицеров. Практически был уверен, что так просто они меня не отпустят. Обязательно устроят знатную попойку в честь завершения моей миссии по освобождению моряков. Кто я был таков, чтобы возражать против столь выдающейся программы?!

Вельяминовцы меня не подвели. Майор Середин, комендант крепости, был само очарование. Под его командой находились преимущественно казаки — сводный черноморский пеший полк. Армейские были представлены тремя ротами славного черноморского линейного №4 батальона, но большинство его офицеров сегодня несли службу в караулах. Поэтому вместо банкета с шампанским меня ждал добрый казачий стол. С чихирем, водкой, борщом и кулешом с солониной, пропахшим дымком и от того особо вкусным. Азовцы подкинули копченой и свежей рыбки. Доброй вышла закуска!

— Эх, дружечка Константин! — обнимал меня за плечи очередной хорунжий. — Кабы были в плавнях, угостили бы тебя кулешом с раками-клышняками. Вот цэж гарно! Мабуть щорбы рыбной тоби хоца?

— Смальца, смальца домашнего! — предлагал другой.

— Ой, хлопцы, лопну! — отбивался я от казачьего гостеприимства.

— Не журися, козаче, нехай твой ворог плаче! — смеялись офицеры. — Люб ты нам, Коста. И грэки любы. Много их промеж нас. Старшина наш, Лукич, тож из грэцких будэ. Ото ж хитрован![5]

Подвыпив, затянули хором свои песни. Чистые голоса, сплетаясь воедино, уносились в синеву черноморского поднебесья. Сюртуки были сброшены. Белые рубахи промокли от пота. Спокойные воды Черного моря ласкали берег набегавшей волной. Будто и не было трагедии с кораблями и их экипажами.

— Моряки вас ждали! Ох, как ждали! — делился со мной майор Середин. — Все Коста да Коста!

— Где они сейчас?

— Так уплыли с десантом. Метлин сводным отрядом командовать назначен.

— Да уж, капитан без корабля.