Чтение онлайн

К концу лета пейзажи на его полотнах становились все более мрачными и унылыми. Уинстон понял — надо что-то менять. Жизнь переменилась, и в сорок лет он почувствовал вкус к другому роду деятельности. Он все еще оставался офицером Собственного Королевы Оксфордширского гусарского полка территориальной армии. Он мог отправиться на фронт обычным майором, если бы знал, где будет воевать. Кто-то мог посмеяться над такой фантазией — бывший первый лорд адмиралтейства намеревается отправиться в окопы, полные грязи, где его может сразить даже шальная пуля. Но над ним так долго смеялись, что это уже его не трогало.

11 ноября 1915 года он отказался от своей ничего не значащей должности, объяснив в письме Асквиту, что не «хочет тратить время на пребывание в хорошо оплачиваемом бездействии». Сообщение о его отставке появилось в газетах, наряду с сообщением о том, что он едет воевать во Францию. Перед отъездом он получил письмо от Мюриэль Уилсон. Простое, но сердечное послание. Она заканчивала его словами: «Мне просто хотелось сказать, как я восхищаюсь твоей храбростью».

Война оставила многих ранеными и искалеченными. Черчилль получил только карьерную травму. Можно было сказать, что ему повезло. Но тогда он не мог знать, зарубцуется ли эта рана когда-нибудь, и позволит ли она вновь вернуться к любимому делу. Он был настолько уверен в себе, его взлет был таким стремительным, что он не успел подготовиться к возможному падению. Вариантов для выбора теперь открывалось не так много. В мирное время он мог бы обратиться к народу за поддержкой, объяснив случившееся в своих выступлениях и через статьи в газетах. Но во время войны добиваться своих целей подобным образом было бы недостойно. Его не только отстранили от власти, но при этом он еще был вынужден молчать, по крайней мере, какое-то время.

Это был неожиданный поворот судьбы, которая прежде предоставляла на выбор богатые возможности. Пока шла война, он мог взлететь, поднимаясь все выше и выше, надеясь, что найдется сила, которая удержит его падение. Как герой мирного времени, он был готов пережить не одну политическую смерть, зная, что поднимется и будет сражаться вновь. Но на этот раз война сделала его павшим героем, без всякой надежды вернуться на прежнее место. Оставалось только вступить в реальную битву во Франции, где смерть всегда ходила рядом. Уинстон мог бы написать о своей трагической политической неудаче в духе Байрона, но он вдруг понял, что не желает ставить точку в конце главы, и предпочитает либо сражаться, либо умереть.

Не утешал его и пример собственного отца — лорда Рэндольфа, которому никогда не удавалось на исходе третьего десятилетия своей жизни восстановить собственную карьеру после падения с властного олимпа. В какой-то степени Уинстон не мог избавиться от преследовавшей его мысли: а не повторяет ли он семейную трагедию? Отец умирал очень долго и мучительно. Что если траншеи тоже предоставят ему такую возможность?

В середине ноября Черчилли устроили небольшой прием, чтобы друзья могли попрощаться с Уинстоном. Клемми прилагала все силы, чтобы не расплакаться. Эдди Марш даже не пытался сдержать слез. Дженни тоже была печальна, но и одновременно сердилась, что ее «гениальный сын» вынужден отправляться в окопы. К удивлению Уинстона, пришли Марго и Вайолет. Генри не пришел. На столе стояла еда и напитки. Уинстон облачился в военную форму и обещал писать.

Его звезда настолько померкла, что он не верил, будто что-то может еще больше испортить его репутацию. Что-то в нем было от азартного игрока, который готов снова и снова бросать кости, ставя на кон все, ради того, чтобы дать удаче шанс повернуться к нему лицом. Он подготовил письмо, которое должны были передать Клемми: «в случае моей смерти». Он написал его раньше, еще летом. В нем шла речь о страховании и других финансовых делах. Но заканчивал Уинстон словами о том, что было настоящей ценностью в его жизни, что особенно стало очевидно теперь, когда громы и молнии уже отгремели и отсверкали, а у него за спиной остались его сорок лет. Его слова звучали как голос призрака, заговорившего с Клемми в тот момент, когда история подошла к концу, и уже нет возможности дописать еще одну главу.

«Не горюй обо мне слишком долго, — писал он. — Смерть всего лишь эпизод и не столь уж важный по сравнению с тем, что произошло за время нашего существования. С тех пор как я встретил тебя, моя дорогая, я стал самым счастливым человеком на свете. Ты показала мне, каким удивительным может быть сердце женщины.

Смотри вперед, будь свободной, наслаждайся ЖИЗНЬЮ, заботься о детях и сохраняй память обо мне. Благослови тебя Бог. До свидания. У.»

Хотя Черчилль и выжил, сражаясь в окопах, а затем началось и медленное восстановление его карьеры, однако в 1915 году он утратил нечто такое, что уже никогда не удалось возродить. Обычно в сорок лет люди начинают ощущать, как уходит молодость. Однако Уинстон утратил не какую-то долю своего здоровья или энергии. Пострадал его неповторимый дух — казавшийся таким живым и неистощимым. Эта оживляющая искра верно служила ему, помогая преодолевать один кризис за другим. В 1915 году она еле-еле мерцала. И Черчилль уже никогда не стал тем, каким он был до того.

Он остался романтиком в душе, великим патриотом, отважным бойцом, он служил делу политики со всем упорством, как только над ним снова взошло солнце в 1940 году. К тому времени он погрузнел, характер его был уже не таким кипучим, а его мальчишеская чистота и честность лишь изредка прорывались в насмешливой улыбке или морщинке на лбу. Он вынес из преподанных жизнью тяжелых уроков пользу, он знал, что даже самые удачные планы могут пойти наперекосяк, что лучшие друзья могут повернуться спиной, и что даже самые лучшие намерения могут быть поняты превратно. Для всего мира было к лучшему, что он пережил падение, что на какое-то время потерял веру в себя, но магические, сверкающие как звезды, качества его характера — способность видеть, способность вести других за собой — то, что запомнили в нем его современники, померкло и исчезло после Первой мировой войны.

Что сохранилось от его пленительного обаяния — так это совокупность движущих сил характера, что не раз было проверено временем. Бальфур, Чемберлен, Ллойд-Джордж, Асквит дали молодому Черчиллю бесценные уроки. Как правило, политикам удается проявить себя в самом начале, и очень редко кому удается применить полученные уроки. Черчиллю выпала редкая возможность — он снова поднялся на вершину и стал премьер-министром в 1940 году. Ему удалось померяться силой интеллекта с лучшими государственными деятелями эдвардианского времени, он показал себя прирожденным лидером, достигнув такого уровня мастерства и умения, что лишь немногие политики могли соперничать с ним. В нем оставался некий драйв, не дававший ему превратиться в закоснелую фигуру вроде Ллойд-Джорджа — чей взгляд в большей степени успел изжить себя к тому времени, когда Уинстон стал премьер-министром.

За те двадцать пять лет после окончания первого подъема к власти, ему оставалось только сидеть и смотреть, как другие достигают вершины, пока он чахнет. Но он научился терпению и умению взвешивать, исследуя свой собственный опыт, описанный в нескольких книгах, включая и книгу «Моя ранняя жизнь» и работы по истории Первой мировой войны. Постепенно старые гиганты сходили с дистанции, пока он ждал своего часа. Асквит отошел от власти в 1916 году, на смену ему пришел Ллойд-Джордж, и благодаря уловкам, продержался шесть лет. Асквит умер в 1928 году, Ллойд-Джордж дожил до 1945 года. Бальфур умер в 1930-м.

Уинстон как политик-либерал умер в 1920 году, чтобы возродиться Уинстоном-консерватором. Естественно, на него снова нападали за то, что он в очередной раз сменил курс. Но именно усилиями Ллойд-Джорджа и Асквита либеральная партия превратилась в партию меньшинства, почти не имеющую будущего. Были все основания считать, что Черчилль дурачил себя, веря, что залечил глубокую рану, которую он нанес консерваторам, когда сражался с ними в одном ряду с либералами, но он не соглашался признать, что обещания, данные в начале карьеры, сошли на нет. Он продолжал следить за соблюдением законности, когда очень мало кто верил, что это того стоит. Его главные ценности хранились в прошлом, и Уинстон всегда возвращался к ним, лелеял их в надежде, что и другие однажды признают их ценность.