Чтение онлайн

Чепурная: «А когда Ваша дочь возвратилась?»

Кузнецова: «Около десяти часов. Она не всю службу отстояла. Она пришла, а собака просилась гулять, ну, она пошла с собакой».

Чепурная: «Ваша дочь Ивана Миронова в этот день видела?»

Кузнецова: «По-моему, видела. Она говорила, что встретила Ивана с ведром, когда возвращалась с собакой».

Прокурор Каверин: «В связи с чем Вы и Ваша дочь поминаете вашего сына и брата в день его рождения, а не в день смерти?»

Кузнецова растерялась: «Мы его поминаем и в день рождения, и в день смерти».

Прокурор: «Почему Вы запомнили, что это было именно 17 марта?»

Кузнецова: «Потому что мы с ней поссорились из-за этого. Она сказала: какая тебе разница — 14-го я пойду в церковь или 17-го?»

Прокурор: «Кто и в какой день ходил поминать Вашего сына в 2007 году?»

Вопрос показался жестоким даже судье, и она сняла его, как не относящийся к делу, но все последующие вопросы прокурора звучали с не меньшей изощренностью наследника заплечных дел мастеров.

Прокурор испытывает на прочность психическую стойкость свидетельницы: «Почему Вы сами не ходили поминать сына?»

Кузнецова беспомощно оглядывается: «Я никуда не хожу, я не могу ходить».

Прокурор: «14 марта что Вам лично помешало дойти до храма?»

Кузнецова повторяет: «Я не могу ходить, у меня артроз».

Каверин напирает: «Могли бы воспользоваться общественным транспортом».

Кузнецова оправдывается: «Я общественным транспортом не могу пользоваться, я туда не влезу».

Прокурор глумливо хмыкает: «А на такси почему не поехали?»

Кузнецова жалобно: «Я в храм по ступенькам не взберусь».

Прокурор, откровенно радуясь, что свидетельница попалась: «А как же Вы сюда добрались?»

Кузнецова спохватывается, наконец, что не подсудимая она, а свидетельница, поднимает голову и с достоинством глядит прямо в глаза мучителю: «Меня привезли, да под руки вели. И перед отъездом я сделала себе два обезболивающих укола».

Прокурор отводит взгляд: «До 17 марта Вы заходили к Миронову в квартиру?»

Кузнецова тяжко вздыхает, стоять ей уже невмоготу: «Я к нему иногда заходила деньги менять, а он ко мне заходил за гусятницей».

Прокурор приказным тоном: «Так вспомните, когда Вы заходили к нему до 17 марта и с какой целью?»

Кузнецова: «Я не помню, может, за полгода до этого. Вот Вы помните, что было год назад».

Прокурор как кнутом хлещет: «А у кого Вы меняли деньги до того, как Миронов въехал в эту квартиру?»

Кузнецова терпит: «Когда он не жил, то у его бабушки Любови Васильевны».

Прокурор снова замахивается: «А у кого Вы меняли деньги в то время, как Любовь Васильевна выехала, а Иван еще не въехал?»

Кузнецова смотрит на прокурора с изумлением: «Я что их каждый день меняю?!»

Чтобы вконец измотать слишком памятливую женщину, прокурор требует оглашения ее допроса на следствии и неторопливо оглашает абсолютно ничем не отличающиеся от нынешних ее показания. Снова начинает тяжкий невыносимый для свидетельницы допрос, как по заколдованному чертовому кругу по одним и тем же вопросам: почему запомнила 17 марта, почему сама не пошла в церковь поминать сына, сколько раз меняла у Ивана деньги, для чего, почем и зачем покупала нитки, сколько раз гуляла с собакой, сколько комнат в ее собственной квартире, слышала ли, как хлопала дверь в квартире Ивана, когда у дочери был выходной… Лишенные всякого смысла и малейшей логики обильные вопросы жестокосердого прокурора преследовали одну лишь все ту же цель — измотать и без того замученную свидетельницу, заставить ее ошибиться, оговориться, споткнуться хоть в чем-нибудь. Но бедная женщина держалась мученически стойко. Ноги болели невыносимо, руки тряслись от напряжения, лоб покрыла болезненная испарина, но она вновь и вновь повторяла то, что утверждала с самого начала еще на следствии: в утро покушения на Чубайса видела Ивана Миронова дома только что проснувшимся.

Венцом этого заплечного дознания стал в который раз заданный кнутобойцем вопрос: «А как Вы запомнили год, в котором это все случилось?»

Превозмогая боль, Алевтина Михайловна Кузнецова принялась обстоятельно объяснять давно севшим голосом: «Я сначала не помнила год, но однажды ко мне домой ночью, часов в двенадцать явился человек, представился участковым, спросил: «Где Вы были 17 марта 2005 года?» Вот тогда я и вспомнила, и на всю жизнь запомнила, что это было именно, точно в 2005-м году».

Каждый, слышавший это, вживе примерил на себя подобную историю, убеждаясь: да, такое ночное впечатление точно никогда не сотрется из памяти. Даже прокурор не мог против этого поспорить. В полуобморочном состоянии Алевтину Михайловну вывели из зала.

Судья позвала для допроса вторую свидетельницу алиби Миронова — дочь Алевтины Михайловны — Елену Борисовну Тараканникову, миловидную женщину лет тридцати пяти.

Чепурная: «Вы помните события 17 марта 2005 года?»

Тараканникова: «Да, 17 марта я встретила Ивана утром в подъезде. С утра я ходила в церковь, пришла из церкви, попила чай, позавтракала и пошла гулять с собакой. Это было около десяти».

Чепурная: «Вы в этот день работали?»

Тараканникова: «У меня выходной был по графику».

Адвокат Михалкина: «Дата 14 марта у Вас с чем связана?»

Тараканникова: «Это день рождения моего брата. Он умер в 1992 году. Мы его в день рождения всегда поминаем. Раньше, когда мама могла ходить, то она в церковь ходила. Теперь я хожу».

Михалкина: «А 14-го почему Вы не пошли в церковь?»

Тараканникова: «Не помню сейчас. Либо работала, либо у детей тренировка».

Прокурор Каверин: «Можете назвать причину, по которой Вы запомнили, что посетили храм именно 17 марта?»

Тараканникова объясняет: «Я запомнила 17 марта, потому что у нас с мамой ссора была. Сильно поругались мы с мамой из-за того, что я не 14-го, а 17-го в храм пошла».

Прокурор подлавливает: «В последние годы Вы всегда посещали храм 14-го?»

Тараканникова: «Как правило, да».

Прокурор: «А что Ивана встретили 17-го, Вы как запомнили?»

Тараканникова терпеливо: «Когда по телевизору стали говорить, что Иван обвиняется в покушении, то мы с мамой стали это обсуждать».

Прокурор: «Вы Миронова видели поднимающимся по лестнице?»

Тараканникова подтверждает: «Да, Иван поднимался, с ведром он был».

Прокурор цепко: «Какое у него было ведро?»

Тараканникова пожимает плечами: «Я не помню таких подробностей».

Прокурор вгоняет еще один клинышек: «Вам мама рассказала, что в квартиру к ней заходил Иван?»

Адвокат Першин ловит нечистого на руку Каверина: «Прокурор передергивает факты, Ваша честь».

Судейское кресло в ответ добродушно ворчит: «Ошибиться может каждый». И вновь мельтешит карусель вопросов, чтоб закружить свидетельницу, замутить ей память, спровоцировать неточности в показаниях: как часто Ваша мама гуляла с собакой в 2005 году, в какую смену учились Ваши дети, где Вы работали в 2005 году в марте, читали ли вы книги Бориса Миронова, почему 15 и 16 марта у Вас не было выходных, помните ли Вы, когда был подрыв «Невского экспресса»… Ни один вопрос не сняла судья, как будто они и в самом деле касались обстоятельств покушения на Чубайса. Судья с прокурором в очередной раз откровенно, ярко, броско демонстрировали перед присяжными, что свидетели алиби подсудимых не заслуживают у них ни малейшего доверия, То ли дело — потерпевшие! Чубайс сказал, что был на месте покушения, и хотя никто его, кроме любимого водителя и преданного охранника даже сидящим в БМВ не видел, суд ему безгранично и безоглядно поверил, и над свидетелями его присутствия в броневике на месте взрыва издеваться не дерзнул. Зато практику изощренного, мягко говоря, сомнения в свидетельствах со стороны защиты на этом судебном процессе прокурор Каверин и судья Пантелеева продолжали с упорством, достойным лучшего применения.