Чтение онлайн

Тем более удивительным показалось Войцеху приглашение к пану Азулевичу, богатейшему из здешних помещиков. Внимание к простому корнету, в обход гораздо более влиятельных и заслуженных офицеров полка, несомненно, было связано с его происхождением и ходившими вокруг него противоречивыми толками.

О принятом приглашении Войцех пожалел еще до того, как сели обедать. Дам в числе собравшихся было всего две -- пани Анна Азулевич, взирающая на своего супруга преданными глазами, и его некрасивая вдовая сестра с потупленным взглядом. Дело, конечно, было не в самих дамах, а в их почти полном отсутствии. Если до того у Шемета еще могли быть сомнения в цели приглашения, то, при виде сосредоточенных и полных тревоги лиц гостей, самых богатых и родовитых местных помещиков, они полностью развеялись.

После обеда, по правде сказать, не только обильного, но и изысканного, несмотря на трудные времена, на которые жаловались все собравшиеся, дамы удалились так скоро, как позволили приличия. Слуги внесли трубки и ковенский мед, но хозяин все еще хранил молчание, в сомнении глядя на Войцеха.

– - Господин граф...
– - начал Азулевич, и у Войцеха под доломаном забегали мурашки. В гости приезжать, определенно, не стоило.

Разговор велся по-польски, и хуже такого обращения могло быть только вежливое упоминание спорного княжеского титула Шеметов. Корнет Шемет был всего лишь обер-офицером, мальчишкой, которого сердобольный помещик решил как следует накормить. Граф Шемет... Титул делал Войцеха если и не главой собрания, то первым среди равных. Он мысленно послал ко всем чертям хозяина с гостями и приготовился к самому худшему.

– - Господин граф, -- вкрадчиво продолжил Азулевич, -- мы все, собравшиеся здесь, радеем о судьбах отечества в эту трудную годину. Несомненно, нам было бы желательно узнать мнение одного из представителей рода, оказавшего столь заметное влияние...

– - Пан Азулевич имеет виду Грюнвальдскую битву?
– - усмехнулся Войцех.
– - Это был единственный случай, когда Шеметы действительно оказали какое-то влияние на судьбы Речи Посполитой.

– - Пан Азулевич имеет в виду дружбу, связывающую уже не первое поколение Шеметов с Огинскими, -- с места в карьер встрял пан Тадеуш Рыльский, подкручивая вислый ус, -- мы, признаться, надеялись, что труды пана Огинского в Петербурге окажутся более плодотворными. Но теперь...

– - Теперь, когда стало совершенно очевидно, что государь более не прислушивается к его голосу, не стоит ли пану Огинскому обратить свой взор ближе к Отечеству?
– - закончил мысль Азулевич.

– - Где ж можно быть ближе к нуждам Отечества, как не в столице?
– - Войцех попытался сделать вид, что не понимает собеседника.

– - Разумеется, господин граф, -- с готовностью согласился Азулевич, -- но мы здесь более озабочены местной ситуацией. Надежды пана Огинского на воссоздание Великого Княжества Литовского не оправдались. Признаюсь, это горько разочаровало народ...

– - О каком народе пан говорит?
– - вспыхнул Шемет.
– - О поляках или о литвинах? Или, паче чаяния, о жмудских крестьянах, населяющих эти земли?

– - Мы говорим о шляхетских вольностях, пан Войцех, -- снова вмешался Рыльский, -- и о свободе.

– - Свобода...
– - Войцех вздохнул, -- я ее, панове, искал, да не нашел. Но твердо знаю одно -- Бонапарт, растоптавший свободу своей родины, не принесет ее никому. Так что оставим этот разговор.

– - Как господину графу будет угодно, -- поклонился Азулевич, -- но у меня есть к пану просьба частного порядка.

– - Постараюсь быть полезным, -- учтиво ответил Войцех, -- в чем же ваша просьба, пан Азулевич?

– - Не имея чести лично быть знакомым с паном Огинским, я, тем не менее, хотел бы ему написать, чтобы донести до него настроения тельшинской шляхты. Я был бы премного благодарен, если бы пан соблаговолил передать мое письмо пану Огинскому с личной почтой, сопроводив его дружеской рекомендацией.

– - Это решительно невозможно!
– - горячо заявил Войцех, вскакивая с места.
– - Я не могу взять на себя ответственность за чужую переписку. Я прекрасно понимаю опасения пана, и тоже считаю перлюстрацию личной почты отвратительной. Но помочь в этом деле... Это граничит с нарушением присяги, пан Азулевич. Надеюсь, пан не считает меня на это способным?

Войцех, никогда не приносивший присяги, тут шел по тонкому льду. Разумеется, собеседники об этом знать не могли, а те выводы, которые они могли сделать из его слов, целиком и полностью оставались на их усмотрение. Тем не менее, он чувствовал себя неловко, так близко ко лжи он подошел на этот раз.

– - Ну, что же, господин корнет, -- Азулевич перешел на русский, -- разговор окончен. Не смею вас больше задерживать.

– - Еще бы вы посмели, -- пробормотал себе под нос Войцех, направляясь к двери.

Разговор этот произвел на Войцеха самое тягостное впечатление и, что того хуже, совершенно выбил его из колеи. Разумеется, к прямой измене его никто не призывал, и планами заговоров не делился. Но было совершенно очевидно, что такие планы, если и не существуют, то зреют. Сообщить начальству о предполагаемых заговорщиках означало запятнать свою честь доносом. Не сообщить -- нарушить свой долг. Не самый простой выбор для молодого человека, не искушенного в интригах и коварстве и отнюдь не горящего желанием стать последователем Макиавелли.

Шемет потерял аппетит и сон, на дружеских пирушках пил молча и много, но ни вино, ни жженка не помогали даже ненадолго избавиться от измучивших его сомнений. Поделиться своими мыслями он тоже не мог, даже с Сениным, это означало бы переложить ответственность за непростой выбор на друга. Под глазами у Войцеха залегли синяки, щеки ввалились, на плацу, где ротмистр Кемпферт учил молодых офицеров сабельной рубке, корнет нередко пропускал даже самый простой удар.

Сенин, заметивший, что с другом творится неладное, разжился у старосты бутылью доброго ковенского меда и вытащил Войцеха на разговор по душам. После третьей чарки Шемет немного оттаял и разговорился, но совсем не о том, чего ожидал поручик.

– - Недолго осталось, Миша, -- тихо сказал Шемет, задумчиво потягивая трубку, -- скоро узнаем, для чего живем. Для битвы, для славы... Довольно ли этого, чтобы придать жизни смысл?

– - С чего ж не довольно?
– - пожал плечами Сенин.
– - Умереть за Отечество -- вот славная смерть.

– - Так уж сразу и умереть?
– - улыбнулся Войцех.
– - А если живы останемся? Для чего?

– - Далеко заглядывать не будем, -- покачал головой Сенин, -- но и на мирном поприще можно Отчизне послужить.

– - Хорошо тебе, Миша, -- вздохнул Войцех, -- просто. А мне как? По отцу я литвин, по матери поляк, по воспитанию русский. Это если французские романы да римские анналы со счетов сбросить. Вскормила меня жмудская мамка, батюшка на немецкой философии взрастил. Войны меняют границы. Мединтильтас то под Речью Посполитой был, то под Российской Империей. Теперь вот -- под Пруссией. А с места ведь не сдвинулся. Нет, Миша, не граница человека делает -- мысли, убеждения, вера...

– - Во что ж ты веришь, нехристь жмудский?
– - усмехнулся Сенин.