Чтение онлайн

– - Шемет?
– - прохрипел француз и, почему-то, криво усмехнулся.
– - Я сдаюсь, господин лейтенант. Можете забрать мою саблю.

– - Ваше имя, господин генерал?
– - учтиво поклонившись, спросил Войцех, принимая оружие из затянутой в белую перчатку руки.

– - Мельчинский, -- генерал поднялся, опираясь на протянутую недавним противником руку, -- генерал-майор Витольд Мельчинский.

На бледном уставшем лице генерала, под темной шапкой буйных кудрей горели до боли знакомые Шемету черные глаза. Но где он мог их видеть, Войцех так и не вспомнил.

Изрядно потрепав противника и захватив множество пленных, Вальмоден отступил через Демиц за Эльбу. На левом берегу остались три казачьих полка Тетенборна, батальон Рейхе и Лютцовская кавалерия. Сам фон Лютцов, получивший к тому времени чин подполковника, в бою был ранен дважды и находился в полевом госпитале, в местечке Данненберг. Через пару дней, оставив эскадрон на фон Таузига, Шемет отправился туда, проведать командира. Лютцов чувствовал себя уже много лучше и сердечно поздравил молодого офицера с победой и, в особенности, с почетным пленником.

К пленнику Войцех после беседы с фон Лютцовым и отправился. Польская фамилия и неуловимое сходство с кем-то, кого Шемет никак не мог вспомнить, возбуждали его любопытство. Да и учтивость требовала справиться о здоровье раненого им противника.

В госпитале, несмотря на сырую осеннюю погоду, серым маревом накрывшую Данненберг, было жарко и душно. Раненые лежали в тесноте, на несвежих постелях, но бинты были чистые, а местные женщины и девушки ловко сновали между койками, разнося воду и лекарства.

Постель генерала Мельчинского, из уважения к его высокому чину, задвинули в угол, чтобы поменьше беспокоить раненого. Войцех приметил его буйную черную шевелюру от самой двери, приветственно помахал рукой и начал пробираться к генералу.

– - Благодарю вас, мне намного лучше, -- на изысканнейшем французском сообщил генерал, -- кажется, ваш товарищ вовремя подстрелил моего коня, иначе мы бы с вами не беседовали.

– - Хотите лично поблагодарить его, господин генерал?
– - усмехнулся Войцех.

– - Право, не стоит, -- ответил Мельчинский, -- коня мне жаль, добрый был конь, много дорог вместе прошли.

Он повернулся поудобнее и тихо добавил:

– - Впрочем, я выздоравливать не тороплюсь. Учитывая мое происхождение, дорога меня ждет, по всей видимости, дальняя и холодная. В Сибирь. А здесь мало ли, как Фортуна повернется.

– - Надеетесь, что отобьют?
– - холодно поинтересовался Войцех.

Мельчинский равнодушно пожал плечами.

Пустой разговор начал утомлять Войцеха, и он огляделся, ища предлога поскорее удалиться. На соседней койке заворочался и застонал раненый.

– - Удивительное терпение, -- заметил Мельчинский, -- ногу раздробило картечью, тут и мужчина бы в голос кричал, а она молчит и улыбается.

– - Кто она?

– - Девушка это, -- вздохнул Мельчинский, -- товарищи к ней приходили, ваши егеря. Я их разговор слышал. Под мужским именем она там служила, до последнего никто не догадывался. Август Ренц. С поля боя раненого товарища пыталась вынести, тут ее картечной пулей и зацепило. Доктор только ее пол и открыл. Элеонора ее настоящее имя. Элеонора Прохазка.

– - Я запомню, -- кивнул Войцех и, чуть помешкав, добавил, -- коня вашего тоже ведь девушка подстрелила, господин генерал. Корнет Клара Лампрехт, командир фланкеров. Но она свой пол не скрывает. Замечательная девушка.

– - Ваша невеста, господин лейтенант?
– - язвительным тоном спросил Мельчинский.
– - Война, понимаю. Трудно без женской ласки.

– - Клара -- мой друг, -- Войцех поднялся, собираясь уходить, -- кабы не ваше ранение...

– - Вызвали бы меня на дуэль?
– - рассмеялся Мельчинский и тут же поморщился, боль в раненом плече дала о себе знать.
– - Не стоит, господин лейтенант. Я не стану с вами драться. Но прошу простить меня за непочтительные слова о мадмуазель корнет. Почему бы и не друг? А невеста у вас есть, господин лейтенант? Может, дома кто ждет?

– - Была, -- неожиданно для себя ответил Войцех, снова присаживаясь на край постели.
– - Я думал, что была. Но ей нужны были только деньги да титул. Все они такие.

– - Так уж и все?
– - в голосе генерала гнев мешался с насмешкой.
– - Что ж, пану виднее. Пан Войтусь в женщинах разбирается, как никто.

В черных глазах Мельчинского блеснул огонек, лукавый, дерзкий, знакомый.

Войцех вздрогнул.

– - Как здоровье пани Жолкевской?
– - спросил он по-польски.
– - Все ли благополучно в Жолках?

– - Каролина в Париже, с мужем, -- тихо ответил генерал, словно и не удивился неожиданному вопросу, -- В России им более нет места. Да и в Польше тоже. Как и мне, пан Шемет, как и мне.

– - Рад за нее, -- холодно ответил Войцех.

– - Думаешь, драться с тобой буду?
– - жесткая усмешка искривила красивые губы генерала.
– - Не ты у нее первый, не ты последний.

Во рту стало кисло от накатившей злобы. Не той, звериной, а полузабытой, детской, что бывает от горьких и несправедливых обид.

– - Пан Жолкевский пусть счетом беспокоится, -- с вызовом ответил Войцех, -- он товар покупал, ему и стеречь.

– - Да что ты понимаешь, мальчишка, сопляк!
– - генерал дернулся, и свежая кровь окрасила бинты на левом плече.
– - Думаешь, на деньги Линуся польстилась, на имя славное? Дурак ты, дурак как есть.

Он откинулся к изголовью и тихо заговорил.

– - Она в ноги родителям падала, просила дозволения за пана Сигизмунда выйти. За ним тенью ходила, когда в гости приезжал. В рассказы его влюбилась, о Рацлавицах, о Костюшко, о славных битвах и горьких поражениях. Пан Жолкевский долго не решался руки ее просить, стар он, в боях изранен. Да только кто ж устоит, когда такая панна сама на шею вешается? И никто ей не решился сказать, что дальше с ней будет. Что супружество -- это не рассказы у очага, не скачка по осеннему лесу, не прогулки в санях. А потом уж поздно было. Таять Линуся стала, глаза потускнели, улыбка пропала. И молчала, молчала. Ни мне, ни матери, ни отцу -- ни слова. Мужа ласковыми словами осыпала, глаз не сводила. А только пан Сигизмунд умен оказался, умнее всех нас. Да и не скроешь такого, это при людях любовь можно сыграть, а вот наедине... Вывез он Линусю в Вильно, зажили открытым домом. Молодые офицеры, светские щеголи -- всем были рады. А пан Жолкевский все чаще в имения свои отлучался, Линусю одну в Вильно оставлял. И никогда не спрашивал ни о чем.

Войцех слушал молча, только пальцы судорожно вцепились в край одеяла.

– - Примчалась она в Варшаву прошлой осенью, еле успела до того, как русские ее взяли. Я как раз дома был, после Березины отходил. Уже в генеральском чине, в России чины росли быстро, да ненадолго. Линуся мужа чуть не силой в Париж увезла, он все драться горел. В Париже сестренка как с цепи сорвалась, никогда такого раньше не было, чтобы слухи в свете о ней пошли. А пан Сигизмунд все молчал, да по голове ее гладил. Пока не слег. Тут она опомнилась, дома заперлась, от постели его не отходила, в кресле ночью спала. Выходила. А что дальше было, не знаю. Я в армию вернулся. Пишет -- все хорошо. Только письма эти холодные и пустые.