Чтение онлайн

Морока схватилась за грудь.

– Ох, ох! Что ты говоришь! Зачем заставляешь Мороку плохое делать? Да я и не управлюсь. Дитя заверещит, мамки проснуться, ухватят бедную Мороку за волосы, будут таскать, по бокам бить.

– А дудка тебе зачем? Заиграешь, они и остолбенеют. Умрет дудка если трижды в день в нее дунуть, так что береги ее. А коли не будет другого выхода, пускай пропадает, ее дело мне помочь, а потом я и без нее обойдусь.

– Нежланушка, милый, тяжело мне бегать, лишний шаг сделать неохота. Нет во мне прежней прыти.

– Молчи, Морока. Делай, как я сказал.

Нежлан, смежил веки, прислонился к стене. Тень падала на восковое лицо, грудь не вздымалась, и Мороке почудилось, что муж мертв. Она испуганно ерзала по лавке, не смея дотронуться до желтой руки, но Нежлан вдруг открыл глаза, пошарил под пуком соломы, вытащил дудочку, протянул Мороке.

– Пора. Ступай. А я тебе помогу.

Морока покорно вышла из избушки. Пока добрела до княжеского терема, несколько раз упала, вымазавшись в грязи от макушки до пяток. В темноте едва угадывались очертания домов. Но вдруг ее глаза стали зорче, темнота расступилась, княжеский терем был как на ладони.

Женщина достала дудочку, стукнула в дверь.

– Спят глупые слуги, боку на бок поворачиваются. Наконец-то одна недоля завозилась, глаза трет, шлепает босиком по полу.

Дверь отворилась, из нее высунулся нос служанки.

– Чего тебе? Иль беда какая случилась?

– Ага, беда сама в терем пришла.

Морока поднесла дудку к губам, пробежала пальцами по дырочкам, раздался тоскливый крик. Служанка вскрикнула, схватилась за сердце, выронила свечу, которую тут же подхватила Морока, и рухнула на пол.

– Торопиться надо, – прошептала Морока, – пособляй мне, муженек.

Тут же ее тело, налилось силой, стало гибким, упругим. Морока втянула в себя воздух, усмехнулась:

– Много палат у князя, да меня не проведешь, чую, куда идти.

Дверь под рукой Мороки не скрипнула, когда она вошла на половину княгини. Огонек свечи светил ровно, молодая мать склонилась над колыбелькой. Такая любовь и нежность были написаны на ее лице, что Морока на мгновение залюбовалась и остановилась. Но тут, будто кто-то ударил ее в спину, поторапливая. Княгиня открыла глаза и испуганно дернулась, пытаясь прикрыть телом ребенка. Морока дунула в дудку, молодая женщина сползла на пол.

Желтые глаза Мороки с вертикальными зрачками светились. Она подскочила к колыбельке, выхватила из нее спеленатого младенца, прижала его к себе и, делая большие прыжки, ринулась вон из княжеской опочивальни. Она не заботилась о том, чтобы ступать тихо, ноги сами опускались на дощатый пол по-кошачьи мягко, неслышно. Морока вмиг долетела до двери, но не успела открыть ее, как служанка, снопом валявшаяся у порога, схватила за край юбки и завыла. Гортанный крик до смерти напуганной женщины вырывался из ее горла. Проснулись и зашумели слуги, они выбегали сонные, всклоченные. Морока, охваченная ужасом, переложила младенца на одну руку, другой поднесла дудочку к губам. Но звук получился сиплым, не громким. Слуги отшатнулись, замешкавшись на мгновение. Женщина вырвала юбку из пальцев служанки, выскочила на улицу и помчалась, не замечая ни луж, ни начавшегося густого мокрого снега.

Нежлан с нетерпением ждал жену. Горела свеча, неслыханная трата для нищих, на столе был расстелен золотоузорчатый платок Мороки.

– Долго ходила, да всех перебудила, переполошила. Но мне лишь бы успеть, а там никто не будет страшен.

Нежлан грубо и резко выхватил младенца из рук жены, развернул пленки, малыш не заплакал – крепко спал.

Нежлан поводил ножом около розовых щечек младенца. Огонек свечи плясал, дикие тени прыгали по стенам, искажали и без того неприятное лицо Нежлана. Волосы зашевелились на голове Мороки. Она заметила, что страницы гадючьей книги сами собой переворачиваются, и на них огнями вспыхивают какие-то знаки и буквы.

Нежлан трижды поднял нож, выкрикивая страшные непонятные слова, помертвевшая Морока в ужасе зажмурилась и мычала, мотая головой, горячий пот тек по ее лицу. И в тот миг, когда Нежлан был готов опустить нож, дверь дрогнула под мощным ударом, распахнулась, князь со слугами вбежали в крохотную избенку, схватили Нежлана, вывернув ему руки, отчего тот заскулил и заплакал. Он плюнул в лицо младенца и сказал непонятное. Князь швырнул колдуна слугам.

– Сынок, – он бережно поднял ребенка, и тот заплакал. От слюны кожа на лице малыша покрылась красными пятнами и пошла пузырями, как от ожога. Князь прижал сына к груди, закрыл своей одеждой.

– Вяжите колдуна, Могута, Дубыня, Усыня, и жену его тоже хватайте.

– Меня-то, меня за что? – всполошилась Морока.

– Заодно она с ним, вместе противную думу обдумывали.

– Дудка, дудка, – закричал Нежлан, выпучивая глаза.

Морока резво выхватила ее из кармана, поднесла к губам, но вырвался только шипение.

– Испортила! Меня погубила!

– Ты на дуде играть вздумала, может, еще в пляс пустишься? – Дубыня отнял дудочку, бросил на пол и раздавил сапогом.

Морока заметила, что гадючья книга, вдруг погасла, скукожилась, стала похожа на лоскут старой потертой кожи, соскользнула со стола на истоптанный пол и слилась с ним цветом. Когда Нежлана выводили из избушки, он наступил на лоскут, и тот словно прилип к подошве. Морока хотела было подивиться, но ее схватили, потащили из избенки, и женщине недосуг было размышлять о книжке, впору беспокоиться о себе.

С казнью не медлили. Возмущение жителей было так велико, что они просили князя отдать злобных колдунов им на растерзание. Нежлана решено было сжечь. Князь велел привести Мороку в свои покои и объявил ей великую милость: изгнать ее из города. Морока не оценила доброту князя, упала перед ним на колени.

– Прости меня, князь! У меня дитя будет. Где я голову преклоню, куда ребенка положу? Разреши остаться в избушке. Меня не жалей, ребенка моего помилуй. Как пес верный у дверей сяду, как кошка ластиться буду, все для тебя, князь, и для сына твоего сделаю, не гони меня. Добрые люди в Дивнограде хлебушка кусочек дадут, а большего Мороке несчастной и не надобно. Доброта сильней мести. Ведь и ты сам по сыночку своему плакал. И мне хочется, чтоб мой ребенок не под кустом на белый свет появился, а в доме своем, не по углам с нищей матерью мыкался, а пусть в бедности, но в своей избенке жил. Прояви милосердие, князь.

Мелкие блеклые глазки молили о пощаде, слезы текли по конопатым щекам, но князь был непреклонен.

– Нет тебе прощения, поди вон.

Двое дюжих дружинников подхватили Мороку под руки и потащили к городской стене, ворота открыли, Мороку вышвырнули. Женщина упала в остатки серого снега. Она кричала, била руками по земле, и каталась по грязи.

– Ой, ой, что мне делать, ой, куда же мне идти. Родители далеко, я их не отыщу. Впереди лес, там звери злые, позади город, там люди жестокие, нигде пристанища нету. А ты, князь, – Морока повернула опухшее от слез лицо к городу, – думаешь, Мороку выгнал – добро поступил, жестокий ты. Ведь я исправиться хотела, по-новому жизнь начать. Но помни, немилосердный, не будет тебе жизни, а жена твоя, красавица княгиня чернобровая, без крова останется, дом ее – в лесу с дикими зверями. Ведь Нежлан сам по себе никто. Книга гадючья – вот что силу имеет. Оставили бы меня в городе, я бы рассказала о ней, а теперь помолчу. Вы от этой книги горя вволю нахлебаетесь. Еще посмотрим, кто кого наказал.

Долго плакала Морока, наконец, с трудом поднялась и побрела по дороге.

Кобыляевка

– Вот круговерть, света белого не видно, снег лицо исколол, а мороз так за нос хватал, так хватал, думал – откусит. Глянь, Худоба, цел нос–то, я его и не чую.

– На месте, отец, только цветистый, маком полыхает.

– Эх, – дед Докука скинул зипун, – и понесло меня в такую невзгоду по гостям шататься.

– К кому ходил, отец?

– Знамо к кому, к Кривде.

Худоба при этих словах опустил глаза, на щеках выступил румянец.