Чтение онлайн

Или Рыбак ослеп, как Генри, или в гостиной уже совсем темно. В душе Генри вспыхивает искорка надежды. Может, его враг не найдет выключатель.

– Подтиральщик! Поттигальщик! Черт побери, где ты прячешься? Шегт попеги, хде ты пгататыпа?

Это удивительно, думает Генри. Чем злее и раздраженнее становится Рыбак, тем более странным, не немецким, становится его акцент. Это уже не чикагский Саут-Сайд, это вообще не Чикаго. И не Германия. Если бы Генри услышал версию доктора Спайглмана: Рыбак пытается говорить по-английски, как немец, он бы улыбнулся и согласно кивнул. Это немецкий акцент из далекого космоса, словно кто-то пытается говорить с немецким акцентом, никогда не слышав немецкого.

– Ты меня ранил, вонючая свинья! Ты меня ганить, фонюшаяшфинья!

Рыбак подскакивает к креслу, отбрасывает его:

– Я намерен тебя найти, дружок, а когда найду, отрежу тебе голову.

Торшер падает на пол. Тяжелые шаги перемещаются в правую часть комнаты.

– Слепой прячется в темноте, а? Это круто, это действительно круто. Вот что я тебе скажу. Давненько я не пробовал языка, но, думаю, попробую твой.
– Маленький стол и лампа на нем летят на пол.
– Хочу тебе кое-что сказать о языках. По вкусу язык старика не очень-то отличается от языка ребенка... но, конечно, язык ребенка сочнее. Кохта я тыть Кгитшем Хаагманом, я шьешть мнохо яфыхов, ха-ха.

Странно.., эта внеземная версия немецкого акцента вырывается из Рыбака, как второй голос. Кулак ударяет по стене, шаги приближаются. На локтях Генри обползает дальний конец софы и ищет убежище под длинным, низким столом. Под ногами Рыбака хлюпает кровь, а когда Генри кладет голову на руки, кровь толчками выплескивается в лицо.

– Ты не можешь прятаться вечно, - говорит Рыбак и вдруг переключается на странный акцент и отвечает сам себе:

– Шваг тит, Бегн-Бегн. У наш ешть более фашные дела.

– Эй, ты сам назвал его Поттигальшиком. Он меня ранил!

– Лиши в лишьих ногах, кгыши в кгышиных ногах, они тоше ганены. Мои нешаштные потеганные дети тоше ранены, куда как, куда как шильнее.

– А как же он?

– Он иштешет кгофью до шмегти, до шмегти. Оштафь ефо.

В темноте мы едва можем разглядеть, что происходит.

Чарльз Бернсайд в точности имитирует две головы попугая Паркуса, Святость и Нечестивость. Когда говорит своим голосом, смотрит влево, когда переходит на внеземной акцент - вправо. Наблюдая, как его голова мотается из стороны в сторону, мы словно видим перед собой комика, вроде Джима Кэрри или Стива Мартина, изображающего две половинки расщепленного сознания.., только в этом старике ничего забавного нет. Обе обитающие в его теле личности ужасны, и от их голосов волосы встают дыбом. А самая большая разница между "головами" Рыбака в том, что левая, с внеземным акцентом, командует парадом: ее "руки" держат штурвал, тогда как правая "голова", наш Берни, - всего лишь раб. Поскольку разница в статусе становится все очевиднее, у нас начинает создаваться впечатление, что в самом ближайшем будущем мистер Маншан расстанется с Чарльзом Бернсайдом, как со старым рваным носком.

– Но я ХОЧУ его убить!
– вопит Берни.

– Он уше мегтф, мегтф, мегтф. Шак Шойег шобигаетша пгогфаться. Шак Шоейг не цнает, што делает. Ты шейшаш идти ф "Макштон" и ты убифать Шуштгыка, да? Ты хотеть убифать Шуштгыка, да?

Берни фыркает:

– Да, хочу убить Шустрика. Я хочу разрезать говнюка на маленькие кусочки и сварить бульон из его костей. А если его самодовольная сучка будет там, я хочу отрезать ей голову и съесть ее маленький сочный язычок.

Для Генри Лайдена этот разговор - то ли чистое безумие, то ли классический случай одержимости, то ли и первое и второе вместе. Кровь все течет и из раны на спине, и из обрубков пальцев, и он не может остановить этот поток. От запаха крови под ним и вокруг его тошнит, но тошнота наименьшая из проблем. Вот головокружение, онемение тела - действительно серьезная проблема и лучшее обезболивающее средство. Он должен оставаться в сознании. Каким-то способом должен передать Джеку важное сообщение.

– Так мы идем, Бегн-Бегн, и мы штелаем фее, што хотим с Шушстгыком, да? Пгиконшим его, а потом, потом, потом пойдем в пгекгашный, пгекгашный "Шогный дом", мой Бегн-Бегн, пойдем в "Шогный дом", штобы подготовитьша к фштгеше с Алым Коголем!

– Я хочу встретиться с Алым Королем, - говорит Берни.

Струйка слюны стекает по подбородку, на мгновение в темноте зажигаются его глаза.
– Я отведу это щенка Маршалла к Алому Королю, и Алый Король полюбит меня, потому что все, что я хочу съесть, так это одну маленькую ягодицу, одну маленькую ручку, ничего больше.

– Он полюфить тефя гади меня, Бегн-Бегн, потому што он люфить меня, меня, меня, меня, миш-тега Ман-шана! А когда коголь штанет пгафить фшеленной, наши шилы будут гашти, гашти, гашти, и мы штать такими могушими, что смошем кгущить мигы как огехофые шкоглупки.

– Как ореховые скорлупки, - повторяет Бернсайд и смеется.
– Это здорово.

– Пошли.

– Уже иду, - отвечает Бернсайд.
– Но сначала хочу оставить послание.

Потом Генри слышит странное чмоканье, после чего на липкий пол падает мокрое нижнее белье. Дверь в чулане под лестницей на второй этаж с грохотом раскрывается, дверь студии с грохотом закрывается. Появляется и исчезает запах озона. Они ушли. Генри не знает, как это произошло, но у него нет ни малейших сомнений в том, что он остался один. Да и какая разница, как это произошло? У Генри есть дела поважнее.

– Двух мнений тут быть не может, - говорит он.
– Этот парень такой же немец, как я - курица-несушка.

Выползает из-под длинного стола и опирается на его глад кую поверхность, чтобы подняться. Когда он выпрямляет спину, сознание вдруг застилает серый туман, и Генри хватается за торшер, чтобы удержаться на ногах.

– Не отключайся, - говорит он себе.
– Нет у тебя права отключаться, нет!

Генри может ходить, он в этом уверен, он, в конце концов, ходил большую часть своей жизни. Более того, он умеет и водить автомобиль; ездить на автомобиле проще, чем ходить, толь ко ни у кого не хватило духу позволить ему продемонстрировать мастерство вождения. Черт, если Рей Чарльз мог вести автомобиль, мог, может (возможно, именно в этот момент Рей Чарльз вписывается в левый поворот автострады), почему это не под силу Генри Лайдену? Но в данный момент под рукой автомобиля у Генри Лайдена нет, вот Генри и придется ограничиться короткой пешей прогулкой.

И куда Генри держит путь из своей залитой кровью гостиной? "Ответ очевиден, - отвечает он себе.
– Иду в студию. Хочется прогуляться в мою прекрасную маленькую студию".

Вновь серый туман опускается на сознание, а вот серого-то надо всячески избегать. У нас есть антидот для серого, не так ли? Да, есть: антидотом является острая боль. И Генри ударяет здоровой рукой по обрубкам пальцев. Обрубки словно опаляет огнем. Горящие обрубки - это то, что надо. Языки боли доведут до студии.

И пусть текут слезы. Мертвые не плачут.

– Запах крови похож на смех, - говорит Генри.
– Кто это сказал? Кто-то. В книге', "Запах крови напоминал смех".

Отличная фраза. А теперь переставляй ноги. Сначала одну, потом вторую.

Добравшись до маленького холла перед студией, он на мгновение приваливается к стене. Волна слабости начинается в груди и прокатывается по всему телу. Он вскидывает голову, кровь из щеки брызгает на стену.

– Продолжай идти, болван. Говори себе, что это не безумие.

Ничего лучше просто нет. И знаешь что? Только так ты и можешь жить шагать и шагать!

Генри отталкивается от стены, движется дальше, его голосовые связки использует Джордж Рэтбан: "Друзья, а вы ВСЕ мои друзья, тут двух мнений быть не может, мы здесь, на KDCU-AM вроде бы столкнулись с техническими проблемами. Напряжение в сети падает, зафиксированы перебои в подаче энергии, да, зафиксированы. Но вы не бойтесь, дорогие мои. Не бойтесь! На текущий момент до двери в студию остается четыре жалких фута, и очень скоро мы займем свое законное место за микрофоном, да, займем. Никаким старикам людоедам и их инопланетным напарникам не удастся вывести нашу радиостанцию из игры, во всяком случае до того, как мы передадим наш последний репортаж".