Черный портер
Шрифт:
Хорошо, а ее дочка Кира? Нет, погодим. Луша пишет, тут еще не все ясно. Но опять же Эрик пару раз слышал странные разговоры. Кто-то звонил. Ему показалось, что речь идет о Кире. Однажды он подошел, просили Ларису, а голос был мужской. Лариса огрызалось, но все междометиями. На этот раз он ясно слышал «Кира», но эта тема была табу и он спрашивать не стал.
Если мы установим, что у нее были враги, то дело прояснится. Пусть я решил, что главное – другие дети Мамедова, но я могу и ошибаться? – пожал плечами Петр.
Ладно. Едем дальше. С Лушей пока все. Зато другие дети Мамедова…
Стоп. Это уже Олег! Второй из «основного состава» соратник Синицы, биохимик Олег Майский был брошен на сбор информации о трех других детях Чингиза. Он, старше Синицы, его давний знакомый и личный друг, единственный был с начальником на «ты».
–
Господин Майский… Сначала приветы и пожелания… а, вот! – бурчал Петр себе под нос. – Он рапортует коротко и без эмоций. Вот же, жук! Да я понял уже, добро! Что же он там накопал? Лариса-то младшенькая. Девочка. А остальные – парни. О кей, добро. Итак.
«Первый сын родился на Кавказе в Грузии в городе Сухуми, – писал Олег. Я сначала наводил справки, где мог. Только после того, как Союз развалился, да к тому же отношения с Грузией теперь паршивые, много ли просто так добьешься? И пришлось ехать! Грустная это история, с его сыном Отари. Чингиз был человек предприимчивый. Ему там где-то в горах табак выращивали и обрабатывали. И он познакомился с молодой и красивой вдовой Нино. Эта Нино очень в деньгах нуждалась. Она соглашалась на любую работу. И у табачниц Мамедова быстро стала бригадиром. Хозяин ее заметил. А потом приголубил.... Эта вот Нино родила мальчика нашему Чингизу. Ее страшно жалко. Ну, не суждено было счастье человеку! Сама сирота. Замуж вышла, как это было в порядке вещей тогда, пятнадцати лет от роду. А через год муж погиб – разбился на мотоцикле. Потом этот Мамедов… Тут, правда, он сразу и до конца этой бедняге Нино деньги переводил. Она его добром поминает!
И, знаешь, Петя, пусть тебя это не удивляет. В Грузии очень тяжело жилось после отделения от России. Даже в Тбилиси порой не было света и тепла. А Сухуми не Тбилиси. Там сначала все куда хуже было. А Нино Горидзе и ее сын Отари жили в полном достатке в своем доме. Она взяла к себе дальнюю родственницу и они вместе растили мальчика. Мамедов два раза в год их обязательно навещал. Сын о нем знал. И был воспитан в уважении и почитании отца.
Отари рос, ходил в школу, учился как все, футболом очень увлекался. А как вырос, собрался стать виноделом. И надо же такому случиться… Никогда не был парень «уличным мальчишкой». Таким, что больше с ребятами, чем дома. Но как подрос и наступили другие времена, его словно подменили. Он сделался молчаливым, отчужденным, целыми днями где-то пропадал и однажды совсем исчез, оставив матери письмо, чтобы не искала.
Много позже она узнала, что он ушел на войну и погиб, (может, в 92 году? Или во время грузинских событий?) Тело не нашли, а вернее, не опознали. Так никто и не понял, что случилось. Соседи потом шушукались, что какая там война… Он несчастной любви все это приключилось. Девушка его вышла замуж за другого и укатила в Москву. Отари решил отомстить. Жизни своей он больше уж не жалел».
– Черт знает что, – Петр поморщился и стукнул ладонью по столу.– Отчего судьба колошматит одного и того же человека без передышки? Мне всегда казалось… Да нет, я просто чувствовал определенный баланс.
Везет, опять везет, дела идут хорошо, выиграл в теннис, понравился, нашел, а не потерял – значит вскоре жди. Что-то, да стрясется. Долго так не бывает. Но и наоборот. Проиграл, заболел, потерял, обругали – тоже эта проклятая полоса не навсегда. Однажды кончится. Так примерно оно, действительно, и было. Да, так и было, но у меня! А у Нино – сироты, подруги цеховика, матери единственного сына… Эх, еж с картошкой!
На столе рядом с ноутбуком стоял небольшой поднос, а на нем симпатичный голландский бутерброд. Слова «сандвич» придирчивый в вопросах перевода Синица не любил. Как не любил любые привившиеся перевранные англицизмы. Он сам, где мог, боролся с ними. Мама его смеялась.
– Я тоже слышать не могу по-немецки слово «пузл». Кто-то однажды прочитал «Puzzle» на немецкий манер. Так и пошло. Сейчас в каждой школе учат английский. Я не говорю, знают язык – конечно, нет! Но читать-то умеют! А этот «пузл» живет. У языка своя жизнь. Что поделаешь! Борись не борись…
– Живет, – парировал немедленно Петр, – а ты и я все-таки говорим «пазл». Говорили, говорим и будем говорить!
Словом, в этих вопросах Петр был педант и упорно вместо принятого отечественного «сейшн» слегка подчеркнуто артикулировал – «сэшн», старался, где можно, не склонять иностранные слова, его передергивало, когда он слышал привычные обороты вроде питаться «фастфудом», а саму ненавистную сеть быстрого питания он называл неизменно «Мэк Донадд» и только так.
Но вернемся к бутерброду. Он подсмотрел его в Роттердаме, где был однажды в гостях. И с тех пор, если ему хотелось себя побаловать, то покупал какой-нибудь хитрый хлеб, лучше итальянский, брал отличный острый преострый ножик и резал его тончайшими ломтиками. После того начиналась неспешная ювелирная работа. Следовало смазать одни ломтики маслом – для этого имелись различные варианты: ирландское, чесночное, с травками. А другие – песто или как еще. И, наконец, прослоить, чем бог послал: ветчиной, сыром острым и нет, ломтиками салата и огурцом. А можно и… Эй, можно баловаться-то прекратить и начать работать! И для того Синица сочинил себе какао побольше и налил в синий термос. Правда и тут он сварил этот напиток на молоке по всем правилам искусства, а не просто развел в кружке дешевый эрзац. Вот вам!
На подносе как раз стоял стакан с какао из термоса и дымился, когда Петр шарахнул по столу. Наказание не заставило себя ждать. Стакан качнулся и тонкая шоколадная струйка выплеснулась наружу. На стол! На пол! Даже на кушетку сбоку!
Рыжий хозяин Ирбиса вскочил и помчался на кухню за тряпкой, держа навесу ошпаренную руку и чертыхаясь.
– Вот ведь охламон, не мог на кухне как люди поесть, если приспичило, вместе со всеми игрушками. Четверо детей, – напевал он тем не менее себе под нос, – «когда б мы жили без затей, я нарожала бы детей…»
А это Вероника Долина. Отличная песня, мама пела, только ни к селу, ни к городу теперь. Мне скорее «двенадцать негритят» пора петь. Они у Агаты Кристи один за другим…
Петр аккуратно промокнул все, что мог. Ворча, убедился, что светлую кушетку так просто не отдерешь, а значит понадобится моющее средство, принес и его и… остановился, глядя с недоумением прямо перед собой.
Э, что за мысли! Ведь получается, из четырех детей двух нет на свете. Уж не хочет ли кто-то всех детей Мамедова… Да ну, что за чушь! Отари погиб давно. Про Ларису я ничего пока не знаю. Это только предположения. Я со своей стороны готов помочь. Парня жалко, жениха. Потапычу обещал. И случай неординарный, нам интересно. Он, кстати, будет развиваться. Я чувствую… Ну, кончено, старый сыскарь пошел по следу!
Пусть я не старый, что кокетничать без зеркала. Не старый – опытный! Мне инстинкт подсказывает, я уверен, что это не конец! Да… не конец, и… Петр обернулся и с сожалением глянул на испорченную часть мебельного гарнитура.
Хорошо, для кушетки я, дилетант, сделал, что мог. Завтра поищу и поспрашиваю – пусть приедут на дом почистить. Наверняка, есть, кому! И что касается конца… – Синица подул на запястье, рука еще болела, а он никак не мог вспомнить, что же такое… А! Вот. Он покрутил головой, отыскал пластырь, оказал себе первую помощь, жалостливо постанывая, благо никто не слышит, и снова включил ноутбук.