Чтение онлайн

Спасала Таннис.

Ей Кейрен рассказывал и об этой девушке, которая долгое время оставалась безымянной. И о родителях ее, облаченных в черный креп, словно заранее пребывающих в трауре. В их доме было много крестов и свечей, а сами они глядели на Кейрена с презрением.

И требовали передать дело другому.

Человеку.

– Он помог ей сбежать, заодно обокрав родителей…

…огромная сумма в полторы сотни фунтов и ложечки с нефритовыми ручками.

– А потом убил.

– За что?
– Люта перестала всхлипывать.

– Сказал, что она начала его упрекать… всего-то неделю вместе прожили. Он любил выпить, вот и не сдержался. Один раз по лицу ударил… кочергой. В руках была.

Люта зажала рот руками.

– Было еще одно дело, правда, не с убийством. Сводня покупала красивых молодых девушек, выписывала из деревни, представлялась хозяйкой и обещала устроить в приличный дом на работу…

Грязь, с которой Таннис была знакома не понаслышке. И утешала, стирая эту грязь руками. Слушала, молчала, перебирала волосы, и Кейрену становилось легче.

– Или вот еще одно… самоубийство. Девушка осталась одна, без денег и мужа, но беременная. И она не нашла ничего лучше, как сигануть с моста…

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Люта уже не плакала, сжимала кулачки, смотрела едва ли не с ненавистью.

– Затем, чтобы ты поняла. Бежать опасно.

– Я…

– Слишком умна, чтобы позволить себя обмануть? Ты думаешь, кто-то из этих девушек считал себя дурой?

Злится. Лучше так, чем равнодушное молчание.

– Конечно, ты думаешь, что отличаешься от прочих. Ты ведь статью написала, и тебя приглашали работать… куда там, я не запомнил, прости.

Фыркнула.

Да, для нее Кейрен слишком глуп и прост. Он и сам себя таким ощущает, потому как представления не имеет ни об архитектонике контуров переноса, ни о полях и их взаимодействии. Обыкновенный следователь.

– Но реальную жизнь в формулы не запихнешь. Знаешь, сколько заявлений о пропаже людей мы получаем ежемесячно? Три-четыре сотни. Из них две трети - о молодых дурочках, которые, как выяснилось, решили сбежать, поискать лучшей жизни.

– Ты считаешь, я дурочка?
– холодным звенящим голосом поинтересовалась Люта.

– Я считаю, что ты… недооценила опасность. Мы не находим и половины этих девочек. А из тех, которых находим, лишь треть и вправду замужем и счастливы. Кстати, эти-то и дают родителям знать о том, что живы. И Люта, я не хочу брать на себя ответственность за твои жизнь и здоровье.

Сложно.

С ней. С мамой, со всеми вдруг и сразу.

– И по-твоему, что нам делать?

– То, чего от нас ждут, - Кейрен все-таки сел. Обындевевшая скамья, и тонкий налет инея остается на пальцах, которые - удивительное дело - не ощущают холода.
– В этом наш долг перед родом.

Здесь и сейчас слова эти звучат натянуто, лживо.

Долг?

И Люта, уловив его мысли, спешит добить:

– Какой долг?

– Обыкновенный, - если смотреть не на нее, но на снег, станет легче. Белые хлопья, крупные, мягкие, пляшут в воздухе. Попадая в желтый круг фонаря, который упрямо горит, хотя давно пора бы ему погаснуть, хлопья окрашиваются желтым.
– Дом, в котором ты живешь, принадлежит роду. Одежда, которую ты носишь, твои драгоценности и книги, сама возможность твоя заниматься делом, которое тебе нравится… впрочем, ты женщина, с тебя спрос иной.

Вскинулась, но промолчала. И затянувшееся молчание было неудобным.

С Таннис иначе.

Она могла молчать, но все равно Кейрен понимал ее. Или она его и… и это ровным счетом ничего не значит. Отец прав, нельзя просто отвернуться.

Уйти.

А ведь подмывает. Райдо бы понял. И принял. И наверное, сказал бы, что Кейрен прав… или не сказал бы, но точно не стал бы попрекать.

– Если хочешь.
– Люта первой нарушила молчание.
– Вернемся. Ты, наверное, замерз.

Замерз, но возвращаться желания по-прежнему нет.

Дом виден, каменный многоглазый зверь. И глаза его, полукруглые, светят белым. Они забраны кружевными решетками, затянуты льдом. Дом ослеп на зиму.

Печально.

В горячей утробе его, разбитой на гостиные и галереи, залы, салоны и личные комнаты, затянутой шелками и убранной шпалерами, прячутся от зимы люди.

Прислуга.

И со-родичи Люты, характерно зеленоглазые, темноволосые. Родители Кейрена. И матушка, увидев его, вновь нахмурится, но сдержит упрек. Отец если что и заметит, то виду не подаст. А может и вовсе скроется со старшим Сурьмы в кабинете, отговорившись важными делами. Кейрен знает эти дела - коньяк или бренди, карты и фишки, игра на интерес и неторопливая беседа… дамам останется чай со сладким.

Кейрен.

Ему придется улыбаться, за прошедшие два дня он улыбался столько, что, кажется, сама улыбка приросла, задеревенела. Он будет что-то говорить, пересказывая последние сплетни, сочиняя на ходу глупые истории, легкие и приличные. Светский разговор, где слова ничего не значат.

И внимательный, чересчур уж внимательный взгляд матушки.

…она все еще сердится.

Кейрен опоздал на час, ко всему принес с собой запах Таннис. И матушка, утомленная ожиданием - она давным-давно была готова к выезду - разозлилась.

– Кейрен, ты забываешься, - от этого голоса замерзли бы розы на ее шляпке, но розы были сделаны из матового шелка, а вот Кейрену стало холодно.
– Мне казалось, что ты понял, насколько твое поведение выходит за рамки приличий…

И платье ледяное, бледно-синее, с серебряным шитьем, точно инеем. Белое лицо. Светлые волосы. Леди Сольвейг порой настолько идеальна, что кажется неживой.

В другой раз Кейрен расстроился бы. Попросил прощения.

Осознал бы…

Он ничего не ответил, поклонился лишь и к себе поднялся. Переодевался быстро, не особо задумываясь о том, как будет выглядеть. Честно говоря, Кейрену было глубоко плевать и на внешний вид, и на приличия и… и тянуло бросить все, вернуться в квартирку, убедиться, что Таннис еще там.

И бабочки на обоях.

Ромашки, которые отливали розовым… старые каминные часы, сломавшиеся, но красивые, с парой дам в старомодных платьях с фижмами. Десяток медных кастрюль, которые Кейрен раз в неделю начищал мелким речным песком, и занятие это успокаивало его, помогало привести в порядок мысли.

Кастрюли после чистки обретали приятный розоватый оттенок.

В цвет ромашкам на обоях…

Он застегнул пуговицы жилета, и визитки темно-серого, скучного цвета, впрочем, более чем соответствовавшего настроению Кейрена.