Чтение онлайн

Молодую девушку поместили в одну камеру с двумя женщинами, а князь Фельс был переведен в освободившуюся камеру вместе с двумя другими арестантами. И с тех пор князь встречался с Елизаветой только на работе, где им не всегда удавалось сказать друг другу несколько слов.

Но те немногие слова утешения молодой девушки ободряли упавшего духом старика и воскрешали в его душе давно погасшие надежды. Елизавете казалось великим чудом, если старый князь, привыкший к роскошной и блестящей жизни, мог переломить ужасный режим и тяжелые работы на каторге.

Но она сама, по-видимому, весьма легко свыклась с этой невыносимой жизнью. Тяжелая физическая работа не изнуряла ее, а напротив того она расцветала с каждым днем и недаром ее красота пленяла всех.

Неудивительно, что надсмотрщики, а в особенности Бриссон, под надзором, которого она находилась, первое время старались облегчать ее тяжелое мучительное положение. Охотно и с благодарностью принимала Елизавета эти знаки снисхождения, но с отвращением она оттолкнула Бриссона, когда этот негодяй потребовал за свою снисходительность награды, одно только название, которой заставило Елизавету густо покраснеть.

С этого времени ее жизнь на каторге стала невыносимой. Молодой надсмотрщик не совсем отказался еще от надежды на уступчивость прекрасной девушки. Поэтому он пытался сломить ее упорство жестоким обращением, насмешками и презрением. На каждом шагу он дал чувствовать бедной девушке, что ее жизнь находится в его руках.

Солнце уже скрылось, и сумерки уже начали сгущаться над печальными группами продолжавших еще свою тяжелую работу каторжников.

Наконец явился главный надзиратель, заведовавший работами в этом участке, и приказал прекратить работу. Арестанты с облегчением вздохнули. Радостно бросали они свои орудия и быстро начали строиться группами в три человека.

Старому князю удалось еще раз пожать руку Елизавете и тихо шепнуть ей:

– Я жду тебя, приходи же еще этой ночью.

И он поспешил к своим двум соседям по камере, которые уже ждали его.

Елизавета же поспешила присоединиться к обеим женщинам, с которыми она разделяла вместе тесную камеру мрачной темницы. Это были мать и дочь, которые жили на каторге уже несколько лет.

Старуха изумляла всех своей бодростью. Тяжелая работа, казалось, не сокрушила ее, и она высоко держала свою голову. Ея дочь, миловидная брюнетка, с большими черными глазами, также, по-видимому, равнодушно относилась к своей тяжелой участи. Впрочем, мать и дочь пользовались большими снисхождениями и многими облегчениями.

Правда, молодая девушка слишком дорого заплатила за эти милости, но с тех пор, как она сделалась любовницей старшего надзирателя, все подчиненные ему надсмотрщики стали относиться благосклоннее к этим обеим арестанткам. Старший надзиратель позаботился о том, чтобы мать и дочь были помещены в лучшей камере и, может быть, не без умысла дали им в соседки Елизавету Бах. Таким образом, эти три женщины жили вместе, помогая, друг дружке, хотя скорее из сострадания, чем из более искреннего чувства или симпатии.

В тот миг, когда Елизавета уже подошла к своим соседкам, раздался вдруг резкий голос старшего надзирателя:

– Бриссон, иди-ка сюда!

Молодой надсмотрщик поспешил к своему начальнику.

– Посмотри-ка, – сказал ему тот, – арестанты бросили свои заступы и кирки на месте работы. Отчего же они не собрали их в одну кучу?

– Я сейчас распоряжусь об этом, господин надзиратель, – ответил Бриссон.

Обернувшись, молодой надсмотрщик увидел стоявших ближе остальных к нему князя Фельса и его двух сожителей. Все трое уже собирались следовать за удалившимися товарищами, как вдруг прогремел голос Бриссона:

– Остановись! Подойди сюда, номер 148.

– Что… что мне нужно делать? – не без досады спросил арестант высокий, здоровый малый.

– Вернись и собери валяющиеся на земле орудия. Да постой-ка, я дам тебе кого-нибудь в помощники. Номер 147, скорей сюда!

Елизавета сейчас же подошла к надсмотрщику.

– Иди, помоги ему. – сказал Бриссон. – Вы соберите в одну кучу все инструменты.

На лице надсмотрщика появилась странная усмешка. Высокий широкоплечий арестант вместе с Елизаветой принялся за свою работу, которую несколько затрудняла воцарившаяся уже кругом ночная темнота.

Впрочем, Елизавете мало пришлось работать. Здоровый, плечистый номер 148, в десять минут собрал все валявшиеся орудия и, закончив работу, доложил надсмотрщику:

– Я кончил.

– Хорошо, идите, – ответил Бриссон, и направился вместе с обоими арестантами к большим воротам.

– Идите скорей, номер 148. – сказал надсмотрщик широкоплечему арестанту, – догоните своих товарищей.

– Слушаю, – коротко ответил Пухлер и, ничем не выказывая явившейся в его голове мысли, он быстро пошел вперед.

Надсмотрщик же продолжал идти рядом с Елизаветой.

Немного спустя, они очутились в длинном темном проходе, и Елизавета вдруг почувствовала, как Бриссон обнял ее обеими руками. Хотя Елизавета подозревала что-то недоброго, она была поражена этой неожиданной выходкой надсмотрщика.

– Пустите меня, Бриссон, – дрожащим голосом воскликнула она. – Сжальтесь надо мной… я беззащитная женщина!

– Милая, голубушка, не будь такой упрямой! – произнес надсмотрщик, тихо посмеиваясь. Идем ко мне на мою квартиру… У меня так удобно и приятно… Поверь, если ты будешь благоразумна, я могу помочь тебе освободиться от тяжелой каторжной жизни.

Елизавета всеми силами сопротивлялась, стараясь, вырваться из рук негодяя. Когда же она почувствовала, что он хочет прижать ее к себе, она невольно вскрикнула от ужаса. В этот миг, что-то темное быстро зашевелилось, и в темноте раздался грозный голос.

– Черт побери, негодяй!

И не успел Бриссон обернуться, как его уже схватили чьи-то железные руки. Через миг он уже лежал на земле, а его шею обхватили железные пальцы, давившие ему горло словно клещами.

Бриссон не успел, и вскрикнуть, слышно было только слабое храпение, а затем все затихло.

– Елизавета, это я… Пухлер… Не бойтесь, кажется, я задушил этого негодного надсмотрщика.

– Пухлер… благодарю вас, – дрожащим от волнения голосом ответила несчастная девушка.

– Но что вы сделали, безумец, вас накажут, может быть, смертью.

Но широкоплечий арестант ответил только легкой улыбкой.

– Напрасно вы тревожитесь, – возразил он. – Негодяи никогда не узнают, кто сделал это и кому вы, Елизавета, обязаны своим спасением. Какой дурак был этот Бриссон! Он думал, что я отправился к своим товарищам, он не замечал, как я пробирался вслед за ним, словно ночная тень.