Чтение онлайн

В 1905 году журналист Луиджи Виллари был очарован небольшим кавказским городом с двадцативосьмитысячным населением:

"Сводчатые пассажи, впитавшие в себя аромат всех тайн Востока, где расположились занавешенные темной тканью лавчонки, толпы татар, облаченных в длинные синие туники, мелькающие здесь и там зеленые тюрбаны мулл, – все было очень привлекательным. В маленькой открытой комнатке без дверей я увидел учителя, преподающего дюжине мальчиков основы религии. Он нараспев монотонно бубнил свой урок, раскачиваясь вперед и назад. В другой комнате цирюльник сбривал очередной своей жертве остатки волос. На каждом шагу встречались лотки с чаем и кофе, но тех диковинных вкусных восточных сладостей, которые я отведал в Константинополе и Сараево, найти мне не удалось. Огромные нескладные верблюды отдыхали в темных галереях и крошечных двориках. Миновав зловонный базар, вы неожиданно выходите к прекрасной мечети, называемой Гёк Джами" (1).

Этим городом был Ереван. В то время его смешанное население составляли армяне и мусульмане, городским головой был русский, а атмосфера его была напоена духом Ближнего Востока. В течение нескольких веков Ереван был форпостом Персидской империи, но ко времени его посещения Виллари город на протяжении уже почти восьмидесяти лет находился в российском владении. Ереван стал столицей Армении чуть ли не по ошибке. "Многие армяне считают Ван своей столицей", – пишет другой путешественник, Уильям Элрой Куртис, побывавший в Ереване спустя пять лет после Виллари в 1910 году. (2) Куртис имел в виду город в турецкой Армении, к югу от Еревана, но с таким же успехом он мог назвать и расположенную севернее столицу Грузии Тифлис, большинство населения которого тогда составляли армяне.

Современный Ереван с его прямыми улицами и квадратными зданиями из розового туфа и гранита производит впечатление советского города. Ереван сейчас стал чисто армянским, но его огромные размеры и опрятность как-то не вяжутся с прихотливым армянским темпераментом. Только летом, когда горожане заполняют парки, чтобы посидеть в кафе, выпить кофе и поболтать с друзьями, Ереван становится как бы более обжитым. Все широкие городские проспекты ведут к Опере, круглому зданию в неоклассическом стиле, перед которым располагается Театральная площадь.

В 1988 году армяне нашли применение внушительному пространству в центре города: Театральная площадь с двумя памятниками – композитору и поэту – стала местом проведения политических митингов, число участников которых доходило до миллиона. Не случайно армянское слово "гласность" – "hraparakajnutiun" – происходит от слова "hraparak", то есть "площадь". С тех пор Ереван сильно пострадал от энергетического кризиса, войны, массового бегства его жителей. Оставшиеся ереванцы жалуются, что некогда живой город стал скучным и безжизненным.

Однажды в поисках примет старого Еревана я свернул с проспекта Маштоца в тихий дворик. Я искал здание, которое Виллари назвал "прекрасной мечетью Гёк Джами". Постройка все еще высилась напротив центрального базара, который теперь представляет собой крытый ангар – внутри и вокруг которого деревенские жители продают свежий лаваш, помидоры, пучки тархуна – эстрагона. В дворике, куда я свернул, у дальней кромки квадратного водоема со стоячей водой и нависшими над ним ветвями тутовых деревьев, поблескивала выложенная плиткой стена мечети восемнадцатого века.

Моим экскурсоводом cтал архитектор Григор Налбандян. Кроме пары усатых рабочих-иранцев, раскалывающих долотом каменные глыбы, здесь больше никого не было. Налбандян руководил реставрацией комплекса мечети, которую осуществляет совместное армяно-иранское предприятие. Хотя Армения и Иран – страны с разным вероисповеданием, они являются политическими союзниками. Стены мечети были заново отстроены из красного армянского кирпича и облицованы бирюзовой персидской плиткой. Мы сняли обувь перед тем, как войти под гулкие своды мечети, чей пол был недавно выложен исфаханским мрамором. Здесь совсем пусто; сюда приходят на молитву лишь около десяти дипломатов из иранского посольства. Этот причудливый тихий оазис в самом центре Еревана – единственное напоминание о периоде персидского владычества.

В Ереване находятся археологические раскопки древнего города Эребуни, свидетельствующие, что армяне жили здесь на протяжении многих веков. Однако с шестнадцатого по девятнадцатый век культурная и религиозная жизнь армян была сосредоточена в городе Эчмиадзин, в шестнадцати километрах к западу от столицы, где находилась резиденция католикоса – главы армянской церкви. Ереван же, столица ханства, был преимущественно мусульманским городом, где не было больших церквей, зато насчитывалось шесть мечетей. Когда в 1827 году Россия завоевала Восточную Армению, в ереванском регионе проживало всего двадцать пять тысяч армян, мусульманское же население было гораздо более многочисленным (3).

В девятнадцатом веке, после того как метрополия направила сюда на поселение тысячи семей армянских иммигрантов из Турции и Персии, Ереван стал более армянским городом. И, тем не менее, еще в 1870-х годах в нем насчитывалось всего двенадцать тысяч жителей, то есть он был даже меньше Шуши, и армянские переселенцы предпочитали искать работу в Баку (4).

Таким, как сейчас, Ереван стал благодаря очередной, намного более интенсивной волне иммиграции. В 1915-1918 годах почти четверть армянского населения турецкой Анатолии, спасаясь от резни и жестокого преследования со стороны турок и курдов, бежала на север, в Восточную Армению. В той кровавой бойне погибло около миллиона армян. Это была величайшая, ни с чем не сравнимая трагедия в армянской истории. Армяне называют ее "Mets Eghern" – "великая резня". По-английски ее обычно называют "геноцидом армян" (5).

В 1918-1920 годах Ереван был столицей первой республики Армении, некоторое время сохранявшей независимость, и единственным убежищем для сотен тысяч армянских беженцев из Анатолии. В 1920 году город стал столицей советской Армении. Когда в 1932 году Ереван посетил писатель Артур Кестлер, ему, еврею, городские кварталы напомнили тогдашние еврейские поселения в Палестине:

"Энтузиазм, неразбериха, ошибки и плохой вкус, сопровождавшие строительную лихорадку, – все это было мне до боли знакомо. И здесь тоже на смену завораживающему, красочному и грязному Востоку пришли однообразные, дешевые, уродливые утилитарные постройки. Ереван тоже был безликим городом первопроходцев – обрывающиеся пустырями улицы, недостроенные дома, валяющиеся повсюду трубы и обрывки проводов. Телефоны здесь все еще в большом дефиците, поэтому, чтобы кому-то позвонить, достаточно просто назвать телефонистке имя абонента, а не номер. И вавилонское смешение языков тоже было знакомо: значительная часть населения состояла из беженцев и иммигрантов из Турции, Армении, Европы и Америки. Часто бывало, когда я спрашивал у прохожего дорогу на ломаном русском языке, мне отвечали на прекрасном немецком или французском. Политическая ориентация многочисленной интеллигенции Еревана, – а это общительные и хорошо образованные люди – в отличие от тифлисской, была очень дружеской к России и советскому режиму" (6).

Современная Армения выросла под мрачной тенью великой катастрофы 1915 года. Если упростить, то самой насущной проблемой Азербайджана в двадцатом веке было создание "нации". Перед Арменией стояла задача совсем иная: нация лишенная государства, была разбросана по всему миру. Армянская Советская Социалистическая Республика и была создана как раз для того, чтобы стать для армян новой родиной. Ереван с его Оперой, Национальной галереей, музеем древних рукописей Матенадаран, превратился, можно сказать, в кладезь мифов и чаяний армянского народа. Кестлер назвал его "подобием Тель-Авива, куда съехались уцелевшие потомки другого народа-мученика, чтобы построить себе новый дом" (7).

Утром 24 апреля 2000 года я присоединился к многолюдной процессии, направляющейся к мемориалу памяти жертв геноцида на холме Цицернакаберд, в западной части Еревана. Широкий людской поток медленно двигался по мощеной дороге к мемориалу, под льющуюся из уличных репродукторов скорбную мелодию композитора Комитаса. С 1967 года армяне отмечают годовщину страшных событий 1915 года – День геноцида. В этот день в Стамбуле были арестованы и затем убиты многие представители армянской интеллигенции.