Чтение онлайн

Я подвинулся, и Маргарита фиолетово-розовой в свете ночника змейкой скользнула под простыню. Ее руки обхватили мою шею, а губы коснулись моих. Она крепко прижалась ко мне, и я почувствовал, как она вся дрожит, и успел подумать, что навряд ли от холода.

Эх… Понимаете, задним числом можно говорить и домысливать всякое, но я не знаю — не знаю! — осознанно ли пришла она именно ко мне или же ей было сейчас все равно — все равно, к кому, лишь бы не оставаться в этом огромном доме и еще более огромном мире одной, лишь бы ощутить рядом со своим еще чье-то тело, почувствовать чью-то ласку. Может, и все равно…

Но мне-то, мне, чёрт побери, было не все равно! В ответ на ее поцелуй я впился ей в губы, принялся целовать лицо, шею, грудь, ласкать ее всю, пока она не застонала и привлекла меня к себе…

…В районе окна жужжала и билась о стекло какая-то полоумная, перепутавшая день с ночью муха. Мы лежали молча, обессиленные и опустошенные. Лично я был как выжатый лимон или апельсин. Маргарита, надеюсь, — тоже.

Я лежал и все никак не мог отважиться хоть о чем-то ее спросить. Она была рядом — ближе некуда, но и одновременно — далеко-далеко. Однако наконец собравшись с духом, я еле слышно пролепетал:

— Где ты была, Рита, где? Я так волновался!..

И — словно отрубило: больше, как ни пыжился, не мог выдавить ни слова.

Она же внезапно повернула ко мне свое прекрасное лицо, но посмотрела таким взглядом…

Свет ночника отражался в ее темных, бездонных глазах как две маленькие ледяные свечи, и глаза эти, казалось, видели сейчас кого-то другого. И у меня внутри все оборвалось, а сердце от отчаяния замолотило как бешеное.

А она, она что-то шептала, бледные губы шевелились, словно хотели что-то сказать… или, быть может, кого-то звали?..

И вдруг она снова припала ко мне, и слезы брызнули из-под ресниц.

А я утешал ее, бормоча нечто маловразумительное, обнимал, целовал мокрые от соленых слез глаза и щеки, но Маргарита все рыдала и прятала свое покрасневшее от рыданий лицо у меня на груди.

Только на рассвете она забылась тяжелым, беспокойным сном: часто вздрагивала, вскрикивала и просыпалась. Ее голова лежала на моем плече, пока плечо не онемело и я перестал его ощущать. Тогда я осторожно высвободил руку и минут через десять тоже уснул.

В отличие от Маргариты ваш покорный слуга остаток той ночи проспал спокойно и крепко.

Я притормозил во дворе, окруженном с трех сторон хрущевскими пятиэтажками, и, зарулив на свободный пятачок, остановился.

Давая вчера номер телефона городской квартиры Валентина, Алла в ответ на предложение назвать адрес, сказала: "Хватит с вас и номера! Думаете, приятно продавать…", ну и так далее.

Настаивать я не стал, а вечером, аккурат после программы "Время", позвонил по условленному номеру и, когда мне ответил человек, которого я мысленно окрестил "Дублером", сообщил:

— Есть телефон. Нужен адрес.

Не больно радостный голос вздохнул:

— Ладно, завтра.

Я покачал головой, словно собеседник мог это видеть:

— Завтра мне может понадобиться уже что-нибудь другое. К примеру, сосновый гроб. Вы же получили аванс не только за торчание на деревьях. Жду…

Через пятнадцать минут он позвонил и назвал адрес, а также объяснил, как проехать.

Все это было, повторяю, вчера, а сегодня я проснулся, осторожно, чтобы не разбудить Маргариту, выбрался из постели и, вытащив из ее брошенной на пол возле двери сумочки ключи, на цыпочках вышел из спальни. Машина стояла на дороге, метрах в тридцати от калитки — потому-то я и не услышал ночью, как подъехала Маргарита…

Итак, я вылез из кабины, закрыл дверь и, повертев головой, увидел на стене одной из пятиэтажек нужный номер. Ага, квартира, судя по всему, во втором подъезде, этаж третий-четвертый.

Возле подъезда на облезлой скамейке сидели две старухи, а пацаны лет восьми — десяти гоняли по двору с неуклюжим щенком водолаза. Пацаны — это ерунда, а вот бабушки — нет. Они всё видят и всё запоминают.

Однако делать нечего — с равнодушной миной на заросшей почти уже двухнедельной щетиной физиономии я проскользнул в замусоренный и заплеванный подъезд. Потолок и стены были черными от грязи и времени плюс традиционные рисунки и наскальные надписи, согласно которым можно было, допустим, узнать, в какой квартире живет "Светка — б…". А впрочем, возможно, эта Светка давно уже там не живет или, на худой конец, она давно уже не "б…", а почтенная мать большого и дружного семейства.

Этаж оказался четвертый. Я подошел к двери с искомой табличкой и позвонил.

Тишина.

Подождал секунд десять, звякнул еще раз — и опять никакого ответа.

Досадливо крякнув, я задумчиво почесал щетину: что делать? С одной стороны, если этого типа здесь нет, то может и не быть еще хоть месяц. Однако с другой — после обнаружения в пригородном доме трупа девушки эта хата — его единственное более-менее надежное пристанище. (Если только, конечно, она не фигурирует в анналах и досье шустрого майора Мошкина.) В общем, оставалось надеяться, что рано или поздно Валентин здесь появится.

И я решился. Оглядевшись по сторонам и продолжая внимательно прислушиваться ко всем периодически возникающим в утробе подъезда звукам, я достал из кармана свою едва ли не самую любимую вещь — универсальную отмычку. Замков в двери было два: итого — пятнадцать секунд, и — добро пожаловать, дорогой друг Карлсон!

Аккуратно приоткрыл дверь и шмыгнул (насколько это слово применимо к человеку моих габаритов) в прихожую. Прикрыл дверь и выдержал паузу: по-прежнему тишина. И — полумрак: окна в квартире зашторены. Сделав шаг в направлении комнат, я чуть не растянулся на полу и беззвучно выругался — внизу была натянута тонкая капроновая веревка. Глупые шутки или жалкие меры безопасности? А впрочем, не такие уж и жалкие, коли грохнуться всей тушей да вдобавок еще получить сверху по жбану.

— Эй! — на всякий случай последний раз позвал я. — Есть кто живой?

Ответом был только скрип половиц под ногами. Я вошел в первую комнату и невольно присвистнул: ну и свинарник! Не знаю-не знаю, дело вкуса, конечно, но ежели эта, с позволения выразиться, квартира использовалась для, извиняюсь, любовных свиданий, то какого же сорта "девушки" наведывались сюда?

Нет-нет, я не ханжу, у самого в биографии случалось всякое, однако, представив на миг на этом продавленном грязном диване Аллу, я поморщился: в годы моей юности подобные "хаты" с рваными и выцветшими обоями, месяцами не мытым, облупившимся полом и тряпками вместо ковров именовались просто притонами. Добавьте неистребимый застарелый запах табачно-винно-кислого свойства, который не выветривался никакими форточками и сквозняками. Вторая комната в целом походила на первую; главное отличие — была еще запущенней и грязнее.