Чтение онлайн

– С помощью украшения для кофейного столика?

– А-а, будь оно проклято, не считай ты эту работу пустопорожней безделкой с картинками!

– А чем еще прикажешь ее считать?

Агент Фрэнка шумно, неторопливо перевел дух.

– Сотней. Тысяч. Фунтов, – отрезал он, очевидно, так ничего и не поняв.

Однако наутро, сидя среди яркого света, льющегося с потолка, чертя каракули зеленой ручкой на желтой бумаге, Фрэнк решил отправиться в Англию. Торчать в этой палате ему расхотелось: процедуры пугали, так как он заподозрил, что лечение не подействует. На шестьдесят процентов лучше Фрэнку уж точно не стало, а переключаться на медикаментозную терапию он не желал. С его мозгом все оказалось в порядке, никаких физических проблем, и, хотя это мало что значило, против психотропов Фрэнк решительно возражал. В конце концов он в своем уме, а его чувства – не какие-нибудь пустяки!

Лаборант из светлой палаты счел такую позицию симптомом благоприятным.

– Серотонин у вас в норме, так? Значит, не настолько все плохо. К тому же Лондон намного севернее Нью-Йорка, так что во времени пребывания на свету вы не потеряете. А если больше потребуется, вам ничто не мешает поехать еще дальше на север, не так ли?

Вернувшись к себе, Фрэнк позвонил Чарльзу и Риа Дауленд – узнать, нельзя ли остановиться у них. Как выяснилось, Дауленды на следующий день собирались лететь во Флориду, однако приезду Фрэнка только обрадовались: выходит, квартира во время их отсутствия не будет пустовать. Подобным образом они поступали не в первый раз – у Фрэнка даже ключ в связке с прежних времен сохранился.

– Спасибо, – сказал он, а про себя решил, что так даже лучше. Разговаривать с кем-либо он был вовсе не в настроении.

Собрав рюкзак – и походное снаряжение, и одежду, Фрэнк на следующее же утро отправился в Лондон. К новой манере путешествовать он до сих пор не привык: входишь в ближайшую к отелю транспортную кабину и переходишь из одной кабины в другую часов пять-шесть кряду, так что под открытым небом Фрэнк оказался, только покинув лондонское метро на станции «Камден», в паре сотен ярдов от дома Чарльза и Риа.

Фрэнк пересек Камден-Хай-стрит, миновал кинотеатр, и голоса Лондона словно бы вызвали из прежних времен призрак былой радости. Таким образом он творил многие годы: приезжал в Лондон, останавливался у Чарльза с Риа, пока не подыщет подходящей берлоги, трудился в Британском музее, навещал букинистов на Чаринг-кросс, а вечера коротал за разговорами с Чарльзом и Риа у телевизора. Именно так он написал четыре книги на протяжении двадцати лет.

Квартира Даулендов располагалась над мясной лавкой. Каждый дюйм стен, от пола до потолка, здесь занимали битком набитые книжные стеллажи – плюс полки над унитазом, над ванной, над изголовьем кровати для гостей. Случись землетрясение (что, правда, весьма маловероятно), и гость окажется погребен под сотнями описаний истории Лондона.

Бросив рюкзак на гостевую постель, Фрэнк прошел мимо английских поэтов и спустился вниз. Гостиную почти целиком занимал стол, заваленный кипами книг и газет. Вдоль боковой улочки за окном тянулся съестной рынок под открытым небом; снаружи доносился гомон торговцев, сворачивавших лотки. Несмотря на десятый час вечера, солнце еще не зашло: к концу мая дни удлинились. Почти как в клинике, на процедурах…

Выйдя наружу, он купил риса и овощей, вернулся в квартиру, приготовил ужин. Окна кухни окрасились в цвета вечерней зари, и крохотная квартирка засияла, напомнив о хозяевах так живо, словно они здесь, дома, и Фрэнк вдруг пожалел, что Чарльз с Риа в отъезде.

После ужина он включил CD-плеер, поставил что-то из Генделя, раздвинул шторы в гостиной и устроился в кресле Чарльза с бокалом болгарского вина в руке, пристроив на колене открытый блокнот. Любуясь розовым, точно мясо форели, солнечным светом, сочащимся сквозь облака над северным горизонтом, принялся он размышлять о причинах Первой мировой.

Наутро его разбудил глухой – «тумп-тумп-тумп» – стук топора, вонзавшегося в мороженое мясо. Спустившись вниз, Фрэнк позавтракал овсянкой, пролистал «Гардиан», затем добрался на метро до Тоттенхэм-Корт-Роуд и вошел в Британский музей.

Благодаря Belle Epoque [73] , предвоенный период он уже изучил неплохо, но не хотел отступать от ритуала: работая в Британской библиотеке, Фрэнк продолжал традиции Маркса и многих других. Предъявив библиотекарю все еще действующий читательский билет, он отыскал свободное место в обычном, прежнем ряду: в этой самой кабинке, под фронтальными долями огромного черепа-купола, из-под его пера вышла большая часть «Entre Deux Guerres» [74] . Открыв блокнот, он долго взирал на страницу, наконец медленно вывел: «1900–1914»… и снова надолго замер, уткнувшись взглядом в блокнот.

Та, прежняя книга была посвящена «вакханалии роскоши в среде господствующих классов довоенной Европы», как весьма едко заметил один молодой, явно левых воззрений обозреватель из «Гардиан». Заводя же речь о причинах Великой войны, Фрэнк придерживался общепринятых взглядов: всплеск национализма, дипломатия на грани конфликта, плюс ряд коварных, дезориентирующих прецедентов на протяжении двух предыдущих десятилетий. Испано-американская, Русско-японская, Балканские войны – все они так и остались локальными, не столь уж катастрофическими, а «инциденты» наподобие Марокканских кризисов, конечно, не раз приводили оба великих альянса к краю пропасти, однако за край не столкнули. Спрашивается, кто же в такой обстановке мог предсказать, что немыслимые требования, предъявленные Австро-Венгрией Сербии после убийства эрцгерцога Фердинанда, разросшись, как снежный ком, докатятся до траншей и кровавой бойни?

История как череда несчастливых случайностей… Что ж, в этом, бесспорно, имелась немалая доля истины. Однако теперь Фрэнку пришло в голову кое-что новое – мысли о ликующих толпах, высыпавших на улицы всех крупных городов, едва газеты сообщили о новой войне; о бесследном исчезновении пацифизма, казалось бы, так прочно завладевшего умами; о, коротко выражаясь, явно единодушном одобрении войны среди преуспевающих граждан европейских держав. О всеобщем одобрении войны, для которой не имелось никаких реальных причин!

Во всем этом чувствовалась некая серьезная, крайне серьезная загадка, и на сей раз Фрэнк твердо решил заняться ею вплотную. Для этого необходимо было принять во внимание предыдущий век, так сказать, Pax Europeana [75] , по сути – эпоху кровавых завоеваний, раздела мира между великими державами, высшую стадию империализма. В те времена великие державы разбогатели за счет колоний, прозябавших в унизительной нищете, а полученные богатства пустили на вооружение, после чего обратили оружие друг против друга и уничтожили сами себя. Такой поворот событий казался дьявольски справедливым: как будто массовый убийца в итоге приставил дуло к виску. Кара… свобода от чувства вины, свобода от душевных терзаний… вправду ли этим можно все объяснить? Живя в Вашингтоне, с умиравшим отцом, Фрэнк посетил Мемориал Линкольна, а там, на правой стене, была высечена его вторая инаугурационная речь. Заглавные буквы и опущенные запятые странным образом придавали словам Линкольна эпическую, библейскую весомость, особенно когда речь шла об идущей войне: «ОДНАКО ЕСЛИ БУДЕТ ВОЛЯ ГОСПОДНЯ НА ТО ЧТОБ ОНА ПРОДОЛЖАЛАСЬ ДО ТЕХ ПОР ПОКА ВСЕ БОГАТСТВО НАКОПЛЕННОЕ ЗА ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ БЕЗВОЗМЕЗДНОГО НЕВОЛЬНИЧЬЕГО ТРУДА НЕ ИССЯКНЕТ И ПОКА КАЖДАЯ КАПЛЯ КРОВИ ПРОЛИТАЯ ПОД ПЛЕТЬЮ НЕ БУДЕТ СПОЛНА ОПЛАЧЕНА КРОВЬЮ ПРОЛИТОЙ ПОД УДАРОМ МЕЧА ЧТО Ж КАК СКАЗАНО БЫЛО ТРИ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД ТАК НАДЛЕЖИТ ПОВТОРИТЬ И СЕЙЧАС “СУДЫ ГОСПОДНИ ИСТИНА, ВСЕ ПРАВЕДНЫ».

Жутковатая мысль, порожденная той темной стороной Линкольна, которую он никогда особенно и не скрывал… однако в качестве гипотезы о первопричинах Великой войны все это пока что казалось неубедительным. Ладно еще короли с президентами, генералы и дипломаты, имперские офицеры по всему миру: эти осознавали, что делают, и подсознательное чувство вины вполне могло подтолкнуть их к массовому самоубийству, но как же быть с обычными гражданами метрополий, в восторге встречавшими всеобщую войну на улицах и площадях? Пожалуй, это просто еще одно проявление нелюбви к чужакам. «Все мои неприятности из-за тебя»… Сколько раз они с Андреа бросали друг другу в лицо эти слова? Кто их ни разу в жизни не слышал?