Чтение онлайн

И все же… и все же Фрэнк никак не мог отделаться от впечатления, будто первопричины ускользают от него, как и от всех остальных. Возможно, дело просто в удовольствии, доставляемом разрушением. Какова первобытная, простейшая реакция на монументальное здание? Разрушить, сровнять с землей. Какова первобытная, простейшая реакция на чужака? Напасть, уничтожить.

Однако, углубившись в метафизику «человеческого естества», недолго забыть о главном. В эссе такого объема подобные проблемы возникают на каждом шагу. А между тем, каковы бы ни были к тому предпосылки, впереди – упрямый, неумолимый, необъяснимый – возвышается он, год 1914-й. «И ВОЙНА НАЧАЛАСЬ».

В прежних книгах о войнах Фрэнк не писал. Подобно многим другим, он полагал, что настоящая история, История с большой буквы, творится в мирное время, а исход войны с тем же успехом можно разыграть в кости либо вовсе сразу перейти к мирному соглашению. Что для всех, кроме военных историков, самое интересное начинается лишь после того, как война завершится.

Теперь он был не настолько в этом уверен. По всему выходило, что общепринятые взгляды на Belle Epoque искажены, так как ее неизменно рассматривают сквозь призму покончившей с нею войны, а следовательно, Великая война оказалась важнее, значительнее Belle Epoque, или по крайней мере значительнее, чем он думал. Очевидно, на этот раз придется писать и о ней, иначе сути столетия не раскрыть. А чтобы писать, нужно ориентироваться в материале…

С этими мыслями Фрэнк подошел к столам общего каталога. Солнце скрылось за тучами, в зале сделалось сумрачно, по спине пробежал холодок.

Одна только статистика надолго выбила его из колеи. Окопы и укрепления линии обороны преодолевали при помощи артиллерийского огня потрясающего масштаба: на Сомме британцы разместили орудия через каждые двадцать ярдов вдоль четырнадцатикилометровой линии фронта и выпустили по противнику полтора миллиона снарядов. Французы в течение апреля 1917-го истратили шесть миллионов. Германская «Большая Берта» забрасывала снаряды на высоту семидесяти пяти миль, фактически в космос, а «битва» при Вердене, продолжавшаяся, ни много ни мало, десять месяцев, стоила жизни почти миллиону человек.

Протяженность британского участка фронта составляла девяносто миль. Каждые сутки войны вдоль линии фронта гибло или получало ранения около семи тысяч человек – причем не в каких-либо стоящих упоминания боях, а попросту, от пули снайпера или под артобстрелом. Называлось это «сопутствующими потерями».

Тут чтение пришлось прекратить: из глубин памяти внезапно всплыла на поверхность стена Мемориала ветеранов Вьетнама. Туда Фрэнк заглянул сразу же после Мемориала Линкольна, и это зрелище, множество имен и фамилий, высеченных на черных гранитных плитах, потрясло его до глубины души. Казалось, на миг погибшие предстали перед ним – все разом, по крохотной белой строчке на каждого.

Однако к концу каждого месяца, максимум двух месяцев Великой войны, британцы теряли убитыми по целому Вьетнамскому Мемориалу. Каждый месяц, максимум два… и так – в течение пятидесяти одного месяца.

Заполнив бланки требований, Фрэнк отдал их библиотекарям, дежурившим посреди зала, в кольце столов, забрал книги, затребованные накануне, и вернулся к себе в кабинку. Здесь он раскрыл блокнот и принялся, листая труды историков, делать заметки. Особого внимания удостоились цифры, статистика. Британские заводы и фабрики произвели двести пятьдесят миллионов снарядов. Во всех крупномасштабных сражениях вместе взятых погибло более полумиллиона солдат. Около десяти миллионов пали на поле боя, еще десять миллионов свели в могилу революция, болезни и голод.

Время от времени Фрэнк бросал чтение, пытался писать, но далеко не продвинулся. Как-то раз набросал с полдюжины страниц об экономике военного времени. Мобилизация сельского хозяйства и промышленного производства, особенно в Германии при Ратенау и в Англии при Ллойд Джордже, живо напомнила ему постмодернистскую экономику, правящую бал ныне. Корни современного капитализма явно тянулись туда, к инновациям времен Великой войны, описанным Ратенау в «Kriegsrohstoffabteilung» («Департамент военного сырья») и «Zentral Einkaufs-Gesellschaft» [76] . Все предприятия были мобилизованы на борьбу с врагом, но после того, как война завершилась победой, система их организации осталась прежней. Люди так и продолжали жертвовать плодами своих трудов, только теперь – в пользу корпораций, занявших в системе места правительств военного времени.

Вот вам и век двадцатый в годы Великой войны… В одиннадцать часов 11 ноября 1918-го воюющие стороны подписали Перемирие, однако с утра, как обычно, обменялись артиллерийским огнем, и к одиннадцати часам многие успели погибнуть.

В тот вечер Фрэнк со всех ног поспешил домой и едва успел опередить грозу. Небеса потемнели, будто закопченное стекло.

А война вовсе не завершилась.

Мысль о том, что две мировые войны на самом деле были одной, принадлежала вовсе не Фрэнку. В свое время так говорил и Уинстон Черчилль, и идеолог наци Альфред Розенберг. Оба рассматривали двадцатые и тридцатые как междуцарствие, паузу в двустороннем конфликте. Глаз бури.

И вот как-то утром… Девять часов, а Фрэнк все сидел и сидел дома, у Даулендов, за миской овсянки, листая «Гардиан», а после – свои заметки. С каждым утром он поднимался все позже, и дни, хотя дело было в мае, словно бы нисколько не становились длиннее. Скорее, наоборот.

Аргументов, опровергающих мнение, будто две мировые войны – единое целое, имелось немало. Двадцатые годы отнюдь не казались слишком зловещими – по крайней мере после 1925-го: Германия оправилась от финансового кризиса и гиперинфляции, экономика вроде бы повсеместно крепла, набиралась сил. Однако тридцатые продемонстрировали истинное положение дел: депрессия, новые демократии, скатившиеся в фашизм, кровопролитная гражданская война в Испании, искоренение «кулаков», царящий повсюду дух обреченности… стойкое ощущение, будто мир неудержимо скользит в пропасть новой войны.

Но на этот раз все обернулось иначе. «Тотальной войной». Этот чеканный термин родился в головах германских военных стратегов, анализировавших знаменитый «марш Шермана к морю», еще в 1890-х. Сами немцы, торпедируя корабли под нейтральными флагами в 1915-м, тоже считали, будто ведут тотальную войну, но ошибались: до тотальной Великой войне было еще далеко. В 1914-м слуха об убийстве германскими солдатами восьми бельгийских монахинь оказалось довольно, чтоб потрясти весь цивилизованный мир, а гибель «Лузитании» породила такой шквал возмущения, что Германия согласилась оставить пассажирские суда в покое. Подобное могло произойти только в мире, где люди еще придерживаются мнения, что на войне армии бьются с армиями, солдаты стреляют в солдат, ну, а мирные жители терпят лишения, порой случайно гибнут, но вовсе не подвергаются целенаправленному уничтожению. Так велись войны в Европе многие сотни лет: та же дипломатия, только средства иные.

В 1939-м всему этому настал конец. Вероятно, ситуация изменилась только благодаря технологической базе, открывшей для человечества возможности тотальной войны в виде массированных воздушных бомбардировок с дальнего расстояния. С другой стороны, причина вполне могла состоять в усвоении уроков Великой войны, в осмыслении ее последствий. Вот, например, истребление Сталиным кулаков: пять миллионов украинских крестьян погибли из-за того, что Сталину требовалась коллективизация сельского хозяйства. Продукты питания, целенаправленно вывозимые из основной житницы государства, отказы в предоставлении необходимого из резерва, уничтожение утаенных припасов – и несколько тысяч деревень исчезают, так как все жители умерли с голоду. Что это, если не тотальная война?

Каждое утро Фрэнк листал огромные тома каталогов, будто ожидал отыскать в них какой-то другой двадцатый век. Заполнял требования, забирал книги, заказанные накануне, нес их в кабинку и куда больше читал, чем писал. Погода стояла пасмурная, под куполом зала царил полумрак. Заметки становились все более неразборчивыми. Бросив работу в хронологическом порядке, он вновь и вновь невольно возвращался к Великой войне, хотя фронт чтения уверенно продвигался через поля сражений Второй мировой. Двадцать миллионов погибших в первой войне против пятидесяти во второй. Львиную долю разницы составляли потери среди мирных жителей. Ближе к концу войны на крупные города, в надежде пробудить к жизни огненные смерчи, воспламеняющие саму атмосферу, были сброшены тысячи бомб. Дрезден, Берлин, Токио… Целью ударов сделалось мирное население, а стратегические бомбардировщики превратили его в легкую добычу. В этом смысле Хиросима и Нагасаки стали чем-то вроде восклицательного знака в конце фразы, звучавшей из уст войны с первого ее дня: мы покончим с вашими семьями. Как сказал Шерман, война есть война: хочешь мира – сдавайся!