Чтение онлайн

— Ты не ответил на мой вопрос.

Вдруг что-то яркое мелькнуло в его глазах.

— Хорошо сказала. Твоя мать имела дурную привычку переспрашивать "как это?".

— Я устала тебе объяснять, — она опять вздохнула. — Вряд ли ты был знаком с моей матерью.

— Ах, Роксана, и рад был бы ошибиться… Рад? Я оговорился. Знал бы кого благодарить за такой подарок, пусть и после смерти, непременно отблагодарил бы. Наверное, был в прошлой жизни добрый поступок, который мне зачли.

— Ты хотел успокоить меня, что с моими друзьями все в порядке, — напомнила она.

— Правда? — В его глазах мелькнула ирония. — Тогда успокойся: они в безопасности.

— В безопасности на том свете или еще на этом?

— Они в безопасности. Можешь мне поверить. Я ведь кажется, еще не обманывал тебя? А мог бы.

— Слишком дорого мне обойдется моя вера, — зло сказала она.

— Однако, тебе придется поверить мне.

— Ты так думаешь?

— Не сопротивляйся, Роксана. Нам с тобой предстоит разделить вечность. Стоит ли портить ее недоверием?

— Я не собираюсь ничего с тобой делить.

— Хорошо, оставим эти надоевшие уговоры. После смерти ты станешь сговорчивей.

— После чего? — в горле пересохло.

— Ты слышала, что я сказал. Тебе отсюда не выйти. И уже очевидно — ни живой, ни тем более мертвой. И лишь от тебя зависит, сделаешь ты свою смерть долгой и мучительной. Или, — он стремительно шагнул к ней. — Я помогу тебе. Один миг…

Руки, сведенные на груди, разошлись. Затрепетало в отблеске света длинное лезвие ножа.

— Нет, — она вжалась в стену, — я не приму смерть из твоих рук. Ты — Отверженный!

— Да. Я Отверженный. Но видит Тьма, всю жизнь я мечтал стать героем, — он шагнул к ней и Роксана вскочила: ей не хотелось лежать у его ног. — Думаешь, я мечтал лежать на поле боя, прижимая руки к остывающей ране? Мечтал чувствовать, что мои глаза — не более, чем пища для ворон? Как вваливаются щеки и стылая кровь обращается в пыль? В то время, когда как черви впиваются в мое тело сотни загубленных мною же душ! Веррийцев, кочевников… Как рвут плоть, пытаясь добраться любой ценой до того, что вернет их к жизни!.. Я мечтал стать героем, а стал Отверженным. Я Душегуб и имя дано мне за дела. Когда обрекаешь на смерть сотни людей, меньше всего думаешь о поражении. И даже когда начинаешь понимать, что победы тебе не видать, ты надеешься на чудо. Как? Тебе, такому удачливому, покорившему сотни женщин, с легкостью ведущему за собой людей — разве тебе не должно повезти? Но неизбежно наступает момент, когда от всех мыслей — о победе, удаче — остается одна. Все сотни жизней не стоят одной. Твоей. И ни грана сожаления о том, что поле завалено трупами и виноват в этом ты. Ни грана!

Отверженный стоял рядом с ней. Лицо к лицу. Твердой рукой сжимал нож и в мертвых глазах пылала ярость.

— А потом приходит смерть. А вместе с ней наказание. И страх. От того, что у наказания не будет срока давности и все, что тебе осталось — вечность и имя Отверженного. Знаешь, Роксана, — он приблизил рот к ее уху и она приложила усилие к тому, чтобы удержаться на месте. — Они все во мне. Все убитые тогда у Черного Оврага. И кочевники, и веррийцы. Каждая часть моего тела — чье-то сердце, чья-то душа. Я чувствую их постоянно и каждый молит о своем…

— Берт, — пленница дышала открытым ртом. Ей казалось, стоит принюхаться — и она почувствует запах разрытой могилы. И бесполезно объяснять себе, что нет у Отверженных могил и скорее всего лежит Берт на том поле, погребенный под грудой мертвецов, им же обреченных на смерть.

— О такой радости я не смел и мечтать, — шептал он и от холода у Роксаны онемела шея. — После смерти я много думал. Заново проживал прошлую жизнь и пришел к выводу: твоя мать была тем переломом, после которого все пошло не так. Если бы тогда, под Славлем, я не сыграл бы в благородство и не отдал бы ее твоему отцу, она осталась бы со мной. Она — единственная — удержала бы меня.

— Понятно! Во все виновата, оказывается, моя мать! — она вывернулась из-под его руки и метнулась к противоположной стене. — Но при чем здесь я?!

— Ты — моя награда! Теперь я начинаю думать, что не зря для меня прошли годы страданий. Я искупил болью свою вину! Ты послана мне в награду! Мы будем жить вечно. Ты! Будешь жить вечно!

— В качестве кого? Отверженной? Тебе-то самому нравится такая жизнь?

— Я — другое дело. Ты не будешь страдать, нет! Мы будем вдвоем и только вдвоем. Здесь, в замке, все к твоим услугам: осень, зима, лето…

— Не обманывай себя, Берт. Даже Отверженной я не буду с тобой. После смерти ты меня не удержишь. Отпусти меня… Соверши хоть один добрый поступок, пусть и после смерти. Клянусь, я доберусь до Черного Оврага и похороню твое тело. Ты обретешь покой… Отпусти меня, Берт. Это и будет твое прощение…

Граф стоял на месте и отрицательно качал головой. В мертвых глазах, устремленных мимо нее, Роксана читала свой приговор.

Хоть подсвечник оставил, и на том спасибо. Роксана погасила все свечи, кроме одной. Будет разумным зажигать их по очереди, одну от другой, по крайней мере, хватит подольше.

Подсвечник был тяжелым, девушка с трудом удержала его в руках, когда хотела поднять. Долго водила пальцем по причудливым дубовым листьям, огибающим ножку, по гнездам для свечей, вытянутым вперед наподобие открытых детских ладоней. Этим бы подсвечником да по голове с волосами как крыло ворона — мелькнула бесполезная, но утешительная мысль — только не сейчас, а в то время, когда граф был еще жив. Чтобы был у него единственный переломный момент: не встреча с мифической матерью, а один, но точный удар, отправивший его в могилу. Всем от этого было бы лучше — и в первую очередь ему самому.

У каждого своя судьба при жизни и после нее. Девушке было нисколько не жаль графа. Отправляя людей на смерть, поздно в запоздалом раскаянии кусать губы — твоя жизнь не мерило для сотен других, а всего лишь одна их многих.

Загнанной волчицей пробежалась Роксана вдоль стен, дважды останавливаясь перед закрытой дверью. Можно было, конечно, и постучать. Возможно — до чего-нибудь и достучится. Чего допросишься у бездушных созданий, кроме точного удара ножом? И улыбнулась, в угоду собственным мыслям: у нее есть выход — быстрый и практически безболезненный. Если бы это был конец, вполне возможно, дней через пять без еды и питья, доведенная до отчаяния она с благодарностью приняла бы смерть из чужих рук. Но существование в качестве Отверженной, бесчувственное и вечное? Дрожь по телу — неизвестно, каким еще будет проклятье. Вот придется как Мара-морочница людей в лес заманивать и жизнь пить вместе с дыханием. Мара не вечна. Упокоенную морочницу ждет долгожданное забвение. А как скажите убить Душегуба? Вполне может так статься, что его и убить нельзя. Обречена же на вечное скитание Девочка-у-Дороги, проклятое дитя, убившее при рождении мать. Прав был кочевник когда кривился, уж лучше с костром предвечным покой обрести, чем вечное существование в мертвой плоти.

Вместе со страхом пришел холод. Встал за спиной, как жестокий хозяин обнял за плечи, запустил ледяные иголки под кожу.

Напрасно Роксана до боли растирала себе обнаженные плечи — зуб на зуб не попадал. Без остановки ходила по кругу, тщетно пытаясь согреться. И всякий раз, как начало и конец пути — дверь, обитая железом. С заклепками, вбитыми для прочности, изученная до мелочей, она и пугала и манила одновременно. Девушка позволила себе для верности с разбегу навалиться на нее плечом, но откатилась ни с чем, если не считать болезненной ссадины.