Чтение онлайн

— А, Навроцкий! — заметал его Кормилин. — Сколько зим!.. А я думал, ты уехал… Мы тут о женщинах… Присоединяйся!

Навроцкий подошёл к их кружку.

— Позвольте… — продолжал свою речь один из господ. — Чувство к женщине пробуждает мысль, наполняет эту мысль энергией и, подобно мотору, движет вперёд!

— Простите, Василий Львович, чем движется вперёд мысль? — переспросил Кормилин, подмигнув Навроцкому.

— Чувством к женщине.

— Вы полагаете?

— Разумеется! Ведь что такое мужчина? Да ведь это просто… деревяшка, бревно! А вы посмотрите на женщину! — повёл он рукой в сторону Анны Фёдоровны. — Посмотрите, какая мягкость движений, какие линии, какая… Да ведь это же произведение искусства! Божество, чёрт возьми!

Кормилин поморщился.

— Вы не согласны?

— Видите ли, Василий Львович, — сказал Кормилин, — как-то не хочется считать себя бревном. Да и потом… знаете… когда вам двадцать, женщина действительно представляется вам непонятным и загадочным существом. Желание раскрыть эту тайну влечёт вас и, так сказать, захватывает дух. Вы теряете рассудок и влюбляетесь в женщину, как в экзотический необитаемый остров. Ну а в сорок, извините меня, вы знаете женщину со всеми её потрохами, и оказывается, что влюбляться-то было и не во что! Разве вам это чувство не знакомо? В таком случае вы неисправимый идеалист, батенька!

Кормилин вытащил из кармана носовой платок и громко высморкался.

— А я, господа, от красивых женщин бегу как от чумы. Нет ничего более надёжного, чем некрасивая и старая жена, — убеждённо заявил один из мужчин поопытнее.

— Вот именно, — под держал его другой. — У иезуитов и масонов, господа, есть на этот случай замечательное правило: женясь, ищите не красоту и деньги, а желание и способность жены совместно с вами трудиться!

— Да уж известно, — сказал ещё один из собеседников, — красивая-то жена принадлежит всем, а некрасивая только тебе. Да и что такое, собственно, красота? Миф, фантазия, продукт культуры… Вот, кажется, у Леопарди сказано, что абсолютной красоты не существует, что это нечто относительное… дело вкуса, так сказать…

— А ты как полагаешь? — обратился Кормилин к Навроцкому.

— Гм… Пожалуй, произведение искусства… божество… — невпопад ответил князь, поглядывая рассеянно туда, еде в окружении офицеров стояла Анна Федоровна.

Кружок мужчин разразился добродушным хохотом. По зале пролетел громкий голос графини:

— А вот, господа, и наши славные авиаторы! Позвольте вам рекомендовать… Поручик Маевский… Штабс-капитан Блинов… Не сомневаюсь, что многие из вас с ними знакомы.

Туловища присутствующих, в первую очередь дам, обратились в сторону вошедших господ. Оба явились в защитных кителях. Штабс-капитан выглядел довольно браво, концы его усов слегка загибались вверх. Достаточно было одного взгляда на его фигуру, чтобы увериться в том, что он пользуется немалым успехом у женщин. Голова штабс-капитана, экипированная горделиво приподнятым подбородком и цепким взглядом матёрого самца, поворачивалась, как на хорошо смазанном шарнире, то налево, то направо, точно выискивая для упражнений в остроумии и амурных притязаний подходящий и благодарный объект противоположного пола. Навроцкий имел случай наблюдать рискованные полеты этого господина на аэроплане и слышал, что у него не было отбоя от пассажирок. Поручик Маевский усов не носил, но выглядел уверенным в себе молодым человеком с отменной выправкой и манерами избалованного дамским вниманием богача. Как вскоре узнал Навроцкий, княжне Ветлугиной поручик приходился кузеном.

Авиаторы сразу же оказались в обществе Анны Федоровны. Из их маленькой компании то и дело доносился смех. Голос господина Блинова, имевшего репутацию неутомимого рассказчика анекдотов, на которые так падки слабые женские головки, не умолкал, как назойливое жужжание комнатной мухи, и у Навроцкого появилось нехорошее желание эту муху чем-нибудь прихлопнуть.

Между тем графиня поманила его мизинчиком.

— Рассудите наш спор, князь. В священном писании сказано, что Иисус изгнал из храма менял и торговцев, а вот господин Петров утверждает, что без менял и торговцев общество просуществовать не может…

— И даже церковь… — добавил Петров.

— Простите, графиня, но всё это вздор, — улыбнулся Навроцкий. — Я не защищаю менял и торговцев, но что такое священное писание? Всего лишь плод воображения наших недостаточно осведомлённых предков. А мы с вами живём в двадцатом веке и летаем на аэропланах Разумеется, ваш спор с господином Петровым имел бы смысл, если бы бог существовал, но, к сожалению или к счастью, этому нет никаких достоверных свидетельств. Если же вы подразумеваете не религиозный, а чисто нравственный аспект, то я считаю, что общество без менял и торговцев просуществовать всё-таки может, но это дело далёкого будущего.

— Постой, князь… Что-то я в толк не возьму… Ты не веруешь в бога? — притворно изумилась графиня и, вздохнув, прибавила: — Впрочем, кто же в него теперь верует? Теперь это не модно!

— Я, быть может, и поверил бы, да бедняга отец Ферапонт, наставник мой в законе божьем, не сумел меня убедить. Ему как-то не до того было, он всё больше о мирском думал: о солёных огурчиках, к примеру, об опрокидонтике… — пошутил Навроцкий. — А ведь было бы удобно, если бы бог и впрямь существовал.

— Что ты имеешь в виду, Феликс?

— Тогда всю свою глупость мы могли бы сваливать на него.

— Что люди верующие невольно и делают, — вставил Петров. — В этом вопросе, князь, я полностью разделяю вашу точку зрения.

— Но не достойнее ли человеку вместо религиозного самоунижения отвечать за свои поступки перед самим собой — не перед мифическим богом? — продолжал Навроцкий, не обращая внимания на Петрова.

— Но разве религия не полезна? Возьмите христианские добродетели… — сказала графиня.

— Какая религия, Леокадия Юльевна? Которая из них? Их много! И все они только разделяют людей. И может ли мало-мальски мыслящий человек верить в бога только потому, что так делают другие?

— Ну полноте, господа, о религии, — поспешила прекратить спор графиня, чувствуя, что он принимает слишком серьёзный характер. — Я сама не припомню, когда в церкви последний раз была. А ты, Феликс Николаевич, либо социалист, либо лукавишь, — пригрозила она Навроцкому миниатюрным пальчиком. — Я прекрасно помню, как набожна была твоя матушка. Не может же у неё быть такой сын-безбожник!

Глаза у Леокадии Юльевны были разные один — табачного цвета, другой — малахитовый, и, разговаривая с нею, Навроцкий не мог избавиться от своеобразной мистики этих глаз. Они неотвязно притягивали к себе его внимание, и если ему случалось стоять по левую руку от графини, а затем оказаться по правую, то ему начинало чудиться, что говорит он уже с какой-то другой женщиной.

— Помилуйте, Леокадия Юльевна… — возразил было Навроцкий. — Если дети не разделяют убеждений родителей, это только…

Но графиня сделала жест, означавший положительное нежелание продолжать разговор на эту тему. Несмотря на схожесть взглядов в вопросах религии господина Петрова и его собственных, Навроцкий поспешил удалиться от этого неприятного ему человека. Циркулировавшие среди гостей разговоры занимали его также мало, как и персона банковского служащего, и, если бы не желание объясниться с Анной Федоровной, он, пожалуй, скоро уехал бы. Наконец ему удалось, улучив момент, завладеть вниманием княжны, и они незаметно уединились в одной из многочисленных смежных с залой комнат.

С лица Анны Фёдоровны ещё не успела сойти улыбка, предназначенная, очевидно, штабс-капитану в качестве награды за остроумие, когда, подойдя к Навроцкому так неосторожно близко, что у того захватило дух, она вопросительно заглянула ему в глаза.

— Перед отъездом в Финляндию я получил ваше письмо… — начал Навроцкий. Он хотел сказать ей, что это письмо заставило его отказаться от поездки в Европу и вернуться в Петербург, но тут же подумал, что признаться женщине в такой слабости ему было бы стыдно. — Благодарю вас за приглашение бывать на журфиксах Софьи Григорьевны…