Чтение онлайн

В гостиной Навроцкий заметил ещё двух молодых поэтов. Горделиво приподнятые подбородки, свободные позы и некоторые детали туалета не оставляли сомнений в принадлежности их к этому виду творчества. По-видимому, они уже закончили свои выступления, и князь не мог заключить, сколь щедро Эрато одарила этих юношей, однако кургузые их сюртуки, мятые галстуки и не совсем свежие воротнички рубашек намекали на то, что если не муза, то уж издатели-то явно поскупились.

— Господа, позвольте узнать, по ком эта дама носит траур? — обратился к ним Навроцкий.

— По потерянной девичьей чести, — ответил один из молодых людей, надменно скривив рот, и, заметив немое удивление князя, снисходительно и в то же время насмешливо добавил: — Как можно об этом не знать? Об этом говорит весь Петербург!

Навроцкий подумал, что у этих молодых людей, верно, есть какой-то свой, неизвестный ему, Петербург, и, сев в сторонке на свободный стул, принялся слушать даму в трауре. Тем временем поэтесса, и душой и телом отдавшись декламации, довела себя до весьма высокой степени экзальтации: её щёки превратились в два абрикоса с пунцовыми боками, из глаз, смывая краску, потекли неподдельные слёзы, и вся она как-то странно вздрагивала. Заключалась ли причина подобного возбуждения в повышенной эмоциональности дамы, привычке употреблять морфий или в заурядном пристрастии к какому-нибудь алкогольному напитку вроде абсента, князю трудно было судить, но последнее предположение казалось ему наиболее правдоподобным.

Из перешёптывания присутствующих он понял, что ждали Александра Блока, но, к большому сожалению гостей и хозяйки, модный поэт так и не появился. Когда поэтическая часть вечера была закончена, княгиня пригласила желающих участвовать в спиритическом сеансе. Несколько любителей потустороннего прошли в соседнюю комнату, где приготовленный для них гладкий овальный стол с кабалистическим письмом многообещающе поблескивал под хрустальной электрической люстрой, готовой в любую минуту уступить свои обязанности хотя и немощному по сравнению с ней, но умудрённому опытом и располагающему к метафизике канделябру. Софья Григорьевна вежливо, с соответствующей важности момента интонацией в голосе попросила гостей не шуметь, ибо для удачного сеанса необходимы были полная тишина и сосредоточенность внимания, и после этого призыва к сознательности присоединилась к остальным спиритам, плотно притворив за собой дверь. Скептики остались в гостиной, приверженцы винта и покера поспешили занять места за карточными столами, другие же собрались уходить. Анна Фёдоровна, взяв на себя обязанности хозяйки, распорядилась принести чаю и, подступив к князю, предложила ему пройти с ней в её комнаты.

Следуя за Анной Фёдоровной, Навроцкий обдумывал предстоящий разговор. Он уже давно чувствовал необходимость какого-то объяснения с нею, но наступил ли для этого подходящий момент? Что ей сказать? Что он полюбил её? Готов ли он к такому объяснению?

Когда, весь терзаемый сомнениями, Навроцкий вошёл за княжной в её просторный, обставленный светлой мебелью будуар и рассеянно обвёл его взглядом, он, к удивлению своему, обнаружил, что они с Анной Федоровной здесь не одни. У окна, с папиросой, картинно зажатой между указательным и средним пальцем, стоял красавец, богач, известный в Петербурге авиатор и авантюрист поручик Константин Казимирович Маевский, двоюродный брат Анны Федоровны. По выражению его умных и красивых глаз, с любопытством смотревших на князя из-за струйки папиросного дыма, Навроцкий догадался, что поручик их ждал.

Князь не был знаком с Маевским лично, но видел его на балах у графини Дубновой и был немало о нём наслышан. Говорили, что Маевский совершил путешествие на яхте вокруг Африки, летал на воздушном шаре над Египтом и участвовал во множестве автомобильных гонок, пока не сломал ногу, из-за чего слегка прихрамывает. Последнее увлечение Маевского — аэропланы — сделало его чрезвычайно популярным в среде эмансипированных петербургских дам, многие из которых, потеряв голову и забыв про страх, записывались к поручику в очередь, чтобы хоть чуточку попарить с ним в сером петербургском небе на восхитительной крылатой машине. Богатство же, мужская, без смазливости, красота Маевского, его холостяцкий статус делали этого баловня судьбы неотразимым в глазах женщин, и многие аристократки с удивительной лёгкостью готовы были простить ему единственный недостаток — отсутствие дворянского звания (мать Константина Казимировича, потомственная дворянка, вышла замуж по любви за купца, только основательный достаток которого и смог заткнуть рты её родне, хором восклицавшей: «Как же это можно — влюбиться в купчишку, в торгаша!»), лишь бы заполучить его в мужья. Грандиозный успех у женщин сделал Маевского крайне самоуверенным и в отношениях с мужчинами, которые втайне ему завидовали и старались держать своих жён на безопасном от него расстоянии. Впрочем, самоуверенность поручика покоилась не только на таком довольно зыбком и ненадёжном основании, как благосклонность петербургских дам и девиц, но имела под собой и более солидную опору. Унаследовав от отца значительный капитал и жёсткую хватку дельца, Константин Маевский, привыкший жить на широкую ногу и ни в чём себе не отказывать, умел вместе с тем не только не растрачивать полученное наследство, но и постоянно умножать его. Это качество, разумеется, не умаляло его славы.

Представив Навроцкого и кузена друг другу и дав им возможность обменяться дежурными фразами, Анна Фёдоровна деликатно отошла в сторонку и, усевшись на канапе в дальнем углу будуара, принялась рассматривать модные журналы.

— Хочу предложить вам выгодную сделку, — сказал Маевский, приступая к делу, по которому и ожидал князя. — Несколько лиц, предпочитающих оставаться пока в тени, намерены приобрести ветку железной дороги до Больших Порогов. Сейчас этой веткой владеет купец Дерюгин, но у нас имеются сведения, что в Министерстве путей сообщения вынашивается план её приобретения и соединения с основной дорогой. Завладев веткой, мы сможем вскоре продать её казне в два раза дороже. Это не составит никакого труда: казна за деньгами не постоит.

— Вы думаете, Дерюгин её продаст? — спросил Навроцкий. Предложение Маевского показалось ему сомнительным, но деловая жилка в нём всё-таки шевельнулась.

— Он уже давно желает её продать, но он ничего не знает о планах казны, а мы знаем. Дело это обделывать нужно быстро, поскольку рано или поздно сведения эти выйдут из министерства наружу, и уж тогда-то Дерюгин дорогу нам не продаст.

Маевский говорил быстро, почти скороговоркой.

— Зачем же казне понадобилась эта ветвь? Это дорога сугубо местного значения, — сказал князь.

— Общественная польза. Вдоль этой дорога строится много дач. Кроме того, линию эту хотят дотянуть до Орлова, а там одна весьма влиятельная и приближённая ко двору особа недавно получила в наследство большое имение, которое намерена нарезать на участки и продать под дачи.

— И что же вы предлагаете мне?

— Я предлагаю вам дать нам деньги, то есть стать нашим союзником и компаньоном. Нам недостаёт трёхсот пятидесяти тысяч рублей. Это, заметьте, существенная часть всей суммы, так как дорогу Дерюгин намеревался продать за миллион. Заковырка, однако, в том, что в данный момент у нас нет в наличии этих денег. А вы, князь, кажется, ищете, куда бы вам пристроить свои капиталы, не так ли? Вот вам и карты в руки.

— Это большие деньги, поручик, и достать их вот так, сразу, я не могу. Поверьте, сейчас у меня тоже нет свободных средств.

— Подумайте, князь. В случае удачи вы сможете удвоить свой капитал. Если через неделю вы не найдёте деньги, мы будем искать другие источники.

Когда Навроцкий и княжна выходили из будуара, Маевский прибавил:

— Феликс Николаевич, надеюсь, вы понимаете… Эго конфиденциально.

Навроцкого озадачило неожиданное предложение знаменитого родственника княжны. Обратив внимание на озабоченный и даже мрачный вид князя, Анна Федоровна объяснила его себе по-своему, по-женски, и была недалека от истины. Ведь она прекрасно понимала, что Навроцкий надеялся поговорить с ней о чём-то совсем другом.

— У братца чутьё на хороший куш, — сказала она, виновато улыбаясь.

Навроцкий пребывал в растерянности: то, что теперь происходило, не очень вязалось с поцелуем, который он получил накануне. Ему стало ясно, что объяснение с княжной необходимо отложить. Почувствовав потребность уединиться и всё обдумать, он попрощался с Анной Фёдоровной и уехал.

Предложение Маевского его заинтересовало. Вкладывать крупную сумму денег в дело с неизвестным результатом, опираясь лишь на непроверенные слухи и не имея возможности контролировать предприятие от начала до конца, было не в его правилах, допускавших лишь разумный риск, но пропозиция, сулившая существенную прибыль, была сделана в присутствии Анны Федоровны, и у него не было причин не доверять Маевскому. К тому же это был удобный случай поправить дела. Оставалось только что-то придумать, чтобы достать деньги, — свободных трёхсот пятидесяти тысяч у него не было. Заложить акции? Это был, пожалуй, самый верный способ набрать одним махом нужную сумму, требовалось лишь согласие дирекции банка.

Поздно вечером в кабинете Навроцкого зазвонил телефон. Он не сразу узнал вкрадчивый голос господина Петрова, который, после извинений за беспокойство в столь поздний час, снова предложил содействие на тот случай, если князю что-нибудь понадобится по банковской части. Навроцкий вежливо его поблагодарил, не имея ни малейшего намерения этим содействием воспользоваться. Весь облик господина Петрова выдавал в нём человека корыстного и, очевидно, нечистого на руку. И хотя Навроцкому подобное содействие пришлось бы очень кстати именно теперь, он предпочёл обратиться в банк, клиентом которого давно состоял. Перед тем как лечь спать, сидя в горячей ванне с сигаркой в зубах, он вдруг подумал о том, что предложение этого господина последовало сразу за предложением Маевского. Совпадение ли это или Петров имеет какое-то отношение к проекту кузена Анны Фёдоровны?