Чтение онлайн

Не ожидал, не чаял Стенька, что перед ужином к нему спустится Филат Голубев.

— Ты все дуришь, парень. Чего тебя здесь не устраивает? Я ведь гляжу, гляжу, да и на ворота укажу. Ямщика сыскать — только свистни.

— Благодарю, Филат Егорыч, что соизволил снизойти до моей милости, человечишка никчемного.

— Тьфу!.. Наградил же Господь ямщиком. Ты простым языком можешь изъясняться?

— Сколь угодно, ваша милость. Тошно мне в клетке сидеть. Дозволь на город глянуть.

— И всего-то?.. Аль нужда какая?

— Никакой, Филат Егорыч. Докука замаяла. На город хочется поглазеть.

Острые пепельные глаза Голубева, казалось, насквозь прощупали Стеньку.

— Есть у тебя нужда, нутром чую, но она не столь уж и худая, чтоб тебя не отпустить. Погуляй завтра с утра, а к обеду чтоб здесь был. Возможно, ты мне понадобишься.

— Вернусь. Купеческое слово даю, Филат Егорыч!

— Хоть ты и не купец, но таким словом никогда не бросайся. До завтра!

— Нижайше благодарствую, Филат Егорыч.

Голубев поднялся наверх, а Стенька принялся облачаться. Шапка на лисьем меху, теплый бараний полушубок, туго подпоясанный темно-зеленым кушаком, валенки, собачьи мохнатки [48] . Никакой мороз не страшен.

Вышел на Покровскую. Улица людная, снуют мужики и бабы, иногда пролетит купчина в зимней повозке, а иногда и ямщичий возок. Извозчик— лихой, задорный, помахивает кнутом, громко покрикивает:

— Гись! Гись!

Улица прямая, но узкая, зевака может и под плеть угодить.

Другой же лихач (шел порожняком) остановил возок и гаркнул:

— Кому на Чудской конец или в Соколью слободку? Мигом довезу!

Но желающих не оказалось, ибо народ шел пока на торг порожняком. Вот там-то возницам покоя не будет.

Вскоре Стенька повернул с Покровской направо и сразу увидел озеро в серой морозной дымке. Но рыбакам мороз не мороз, сидят, как черные вороны, подле своих лунок и ждут добычи. Большинство же рыбаков смутно маячили ближе к селу Поречью, где лов с давних времен был наиболее удачным.

А вот и улица Подозерка (или Рыболовная слободка), раскинувшаяся вблизи самого озера, позади коей красовался ростовский Кремль.

К избе дальнего сродника (по материнской линии) Амоса Фомичева подошел с некоторой опаской: с хозяином встречался всего один раз, и он показался ему мужиком, про которых говорят «сам себе на уме». Стенька так до конца и не понял натуру Фомичева. Отец как-то сказывал: «Прапрадед Силантий был добрым человеком. Дочка его за Акинфия вышла, а вот потомок, Амос, никак, с гнильцой».

Изба же Амоса ничуть не состарилась, по-прежнему имела довольно приличный вид: на бревенчатом подклете, с резными оконцами и тесовой кровлей. Подле избы — баня-мыленка, колодезь с журавлем, сарай, в коем мелькнула чья-то приземистая фигура в крестьянском армяке. Обычно летом на заборе сушились сети, от коих за версту пахло рыбой, а ныне они бережно уложены в сухом подклете.

«Крепкий дом, основательный, весь в хозяина, — подумалось Стеньке. — А хозяин — староста Рыболовной слободы, с начальными людьми дружбу ведет, перед ними, никак, прогибается. Как бы в оплох не угодить». Но отступать было уже поздно, ибо на крыльцо избы вышел хозяин в заячьей шапке и в таком же, как у Стеньки, бараньем полушубке. Увидел перед собой детину в лисьем малахае, хмыкнул в черную лопатистую бороду.

— Никак, Стенька пожаловал? Вот уж не чаял… А я, мил человек, на торг собрался.

— Тогда и я с тобой прогуляюсь, Амос Никитич. Не возражаешь?

Фомичев в каком-то нерешительно-задум-чивом состоянии похлопал меховыми рукавицами, а затем определился:

— Чего уж теперь? Заходи в избу, сродничек.

Три года не бывал Стенька в избе Фомичева, поэтому тотчас заметил некоторые перемены. Радовали глаз новая изразцовая печь, обновленный иконостас с иконами Спасителя, Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца, облаченных в серебряные ризы, поставец красного дерева с различной посудой. Деревянный пол украшала медвежья шкура, а на одной из стен красовался длинный (один к одному) рыбацкий багор, окрашенный в золотистый цвет — знак рыбацкого старшинства.

— Никак, разбогател, Амос Никитич? Добрая изба, на купеческую похожа. Кажись и работника держишь. В сарае копошился.

Амос ничего не ответил на эти слова, лишь молча подошел к поставцу и взял с него графин с водкой и две оловянные чарки.

— Ты уж не обессудь, сродничек. Недавно завтракали. Мать у меня в лавку ушла, а с ухватами воевать я не любитель.

— Не стоит беспокоиться, Амос Никитич. По горло сыт.

Но хозяин, не обращая внимания на слова Стеньки, принес из кухни каравай пшеничного хлеба и кувшин квасу. Затем перекрестился на киот и все так же молча налил в чарки водки.

— Давай-ка за встречу, сродничек.

Хозяин чарку выпил, а Стенька лишь пригубил, не нарушая своего обычая.

— Чего это ты? Аль водка не понравилась? Анисовая, из лавки Мясникова.

— Извини, Амос Никитич, но водку пить не приучен, а вот квасок — с полным удовольствием.

— Такой-то детина и квасок? Впрочем, как мне известно, отец твой, Андрей Гаврилыч, водку вовсе не пил. Может, в Питере приобщится.

— Как в Питере? — встрепенулся Стенька.

— Эва… Да ты, никак, удивлен? А мы-то мекали, что ты где-то подле отца крутишься.

— Когда отец уехал?

— Да, почитай, по осени. С матерью твоей и братцем Ефимкой… Сам-то где пропадал?

— Долго рассказывать, Амос Никитич… Русь велика. Куда только меня не заносило.

— Чай, вдвоем-то в бегах веселей было? Гурейка ныне тоже в Ростове? — вопросил Амос с неподдельным интересом, что не укрылось от глаз Стеньки.

— Гурейка?.. Да я его последний раз видел в тот самый день, когда он меня из узилища приказчика вызволил.

— Странно. А приказчик болтал, что вы вместе с Гурейкой на лошадях князя Голицына удрали.

— Так и было, Амос Никитич. Выскочили мы на Суздальский тракт и в тот же день расстались. Гурейка уговаривал меня на сибирские прииски податься, там-де золото лопатой гребут, но мы с ним не столковались. Я ушел в Заволжье.

— Так-так, — теребя твердыми сильными пальцами бороду, протянул хозяин избы и скользнул по лицу Стеньки прощупывающими глазами.

— А чего вдруг в Ростов притащился? Аль запамятовал, что тебя полиция ищет? Коней-то вы увели, почитай, наилучших. Цены им нет.