Чтение онлайн

— Что за мыслишка, извольте спросить?

— Стеньку я знаю около полугода. Он и впрямь честный парень, и то, что он за девушку свою заступился, говорит о многом. Не каждый приказчику сдачи даст. Что же касается коней, я готов выплатить деньги князю Голицыну. После ярмарки я собираюсь в Москву и надеюсь обо всем с князем договориться. Могу дать за Стеньку поручительство, освободите парня, Аркадий Петрович.

Полицмейстер почему-то посмотрел на Мясникова.

— Неслыханное дело, Федор Борисович. Хотелось бы выслушать ваше мнение.

Мясников вновь раскурил чубук, затянулся несколько раз и, пуская клубы сизого ароматного дыма меж собеседников, высказал:

— Почитай, век прожил, но никогда не слышал, чтобы так жарко купец за какого-то никчемного ямщика заступался. Чем же тебе так дорога эта пожарная каланча, Филат Егорыч?

— Да я и сам не знаю. Есть в нем какая-то изюминка. Задорен, склада озорного, смел. С таким в дороге не заскучаешь и не пропадешь. И ко всему тому — на деньгу не жаден. Как-то дал ему пять синеньких, а он и рубля не взял. Эко, говорит, дело, от волков отбились. На то я к хозяину и приставлен, чтобы его охранять. Одного волка он из ружья пристрелил, а другие убежали. Вот таков этот Стенька.

— Пожалуй, не зря ты за него так стараешься, Филат Егорыч. Лихой у тебя ямщик… Отпусти парня, Аркадий Петрович.

— Ну что ж, господа. Всегда готов прислушаться к советам именитых людей. Однако под ваше поручительство, господин Голубев.

— Не беспокойтесь, господин полицмейстер. Слов на ветер не бросаю. Будет вам поручительство.

Стенька долго не мог прийти в себя. Куда девалось его обычное хладнокровие? Особенно он был возмущен своим сродником Амосом Фомичевым. И какой резон ему выслеживать, куда он, Стенька, направился? Для какой надобности? Неужели для того, чтобы сдать его полиции? Так, наверное, и получилось. Без участия Амоса городовые не могли бы так скоропалительно нагрянуть в его комнату. Каков же мерзавец этот Фомичев!

А затем мысли Стеньки перекинулись на Филата Егорыча. Вот уж чего не ожидал, того не ожидал. Поручительство вознамерился написать! Выходит, поверил в его, Стенькину, непричастность к злодеянию. Ай да Филат Егорыч! Поверил, что он, Стенька, честный малый. Да не совсем так, Филат Егорыч: о лошадях-то, чтобы прикрыть Гурейку, пришлось приврать. На тракте-де бросили. Негоже, конечно, поступил, но зато приятеля своего выгородил: он ведь, почитай, спас его, Стеньку, от увечья или погибели. Теперь самое главное, когда возвратятся в Вязники, друга обо всем упредить, а то Филат Егорыч непременно Гурейке спрос учинит.

Через два дня в комнату Стеньки вошел околоточный и, отряхнув с шапки снег, сказал:

— Повезло тебе, парень. Приказчика твоего взяли под арест.

— Аль прямо на бабе поймали? — усмехнулся Стенька.

Околоточный, поправив кокарду, чуть съехавшую набок, на прямой вопрос не ответил, но проговорил то, что порадовало Стеньку:

— Бабы всем селом на Корнея Букана поперли, едва их уняли. Целый бабий бунт учинили, и чуть ли не каждая вторая крестик в бумаге поставила, что приказчик принуждал их к совокуплению. Селадон, скажу я вам. И узилище у Корнея обнаружили. Такие орудия пытки нашли, что, бывало, в Губной избе не увидишь. Бумага о беззакониях приказчика и поручительство твоего господина Голубева направлены их сиятельству, князю Голицыну. Так что, парень, кланяйся своему хозяину в ноги и можешь выходить в город. Но чтоб больше никаких происшествий.

— А село мне можно посетить?

— Многого захотел. Из города — ни шагу! Таково предписание господина полицмейстера. И моли Бога, что у тебя такой заступник нашелся. Бывай, милок.

Околоточный вышел, а у Стеньки посветлело на душе. Теперь он не беглый и может (конечно, с дозволения Филата Егорыча) вольно гулять по улицам Ростова. Жаль, что в Сулости нельзя показаться, но, возможно, и эта задача может как-то разрешиться. В крайнем случае, он подаст весточку Настенке Балмасовой, что жив, здоров, пусть не волнуется и ждет…

Еще до ярмарки Голубев и Мясников съездили в повозке Федора Борисовича на канатную фабрику, что находилась в Ярославле. Тройкой правил кучер хозяина дома. Стеньке же Голубев сухо сказал:

— В город можешь выходить. И никуда больше! — даже кулаком погрозил.

— Благодарствую, Филат Егорыч. Ваше слово — закон.

Ничего больше не сказал заводчик, лишь окинул Стеньку строгими глазами и, круто повернувшись, зашагал к повозке Мясникова.

В Ярославле оба заводчика задержались на два дня: побывали на бирже, оформили меж собой сделку, заключили новые договора и, довольные друг другом, возвратились в Ростов. Особенно удовлетворен был Филат Егорыч: канатный завод обошелся ему, как и обещал Мясников, не в столь уж и внушительную сумму.

За ужином заводчики разговорились о предстоящей ярмарке.

— Николай Кекин, никак, всё за порядок на ярмарке воюет?

— Человек зело неугомонный, Филат Егорыч. Да и как не воевать, коль на ярмарке торгуют свыше тысячи частных лавок и триста балаганов, кои построены за счет городской Думы. Хлопот у головы полон рот. Дело доходило до больших скандалов. Никогда не забуду, как городской голова Кекин взял да и потребовал, чтобы при найме частных лавок заключались письменные контракты и утверждались у маклера.

— Но это же действительно скандал. С какой это колокольни придумал Николай Алексеевич?

— В соответствии с торговым Уставом о благочинии. Но какое там благочиние? Возмутилось не только все ростовское купечество, но и полиция. Полицмейстер Симановский настрочил бумагу губернатору, что «писанное думою есть одна затейливость и беззаконие», так как по Указу Сената «всем сословиям в ярмарках позволено торговать без прав на то имеющихся», а по письменному предписанию губернатора торговцы располагаются в лавках «по добровольному договору о торговле». Опричь того, могла произойти «великая во всем затруднительность», ведь заверять маклеру пришлось бы восемь тысяч договоров. Разумеется, губернатор не утвердил предложение Кекина, но городской голова на этом не успокоился и добивался, чтобы частники являлись в Думу, объявляли цены на лавки и получали билеты на торговые места. Но и это новшество не было принято. И все же по инициативе Николая Алексеевича частные торговцы стали платить акциз городу с каменных лавок по 10 рублей, с деревянных — по 5 рублей.

— Все-таки немалый прибыток для городской казны, Федор Борисович.

— Надо прямо сказать, что Кекин, как городской голова, весьма много сделал для упорядочения ярмарочной торговли в Ростове. В общественных лавках по примеру частных стали строить галереи. Были четко определены и оборудованы места для торговли калачами, льном, тряпкой, для скупки пряжи. Снесены ветхие деревянные дома вблизи торговых мест в центре города и на ярмарочных площадях, что облагораживало город и спасало его от пожаров. Дума пыталась утрясти сдачу жилых помещений во время ярмарок, перевести всю мелочную торговлю из лавок частников в городские балаганы, учредить обозный постой на Подозерье, чтобы и проезд был свободен, и от навоза, нечистот берег озера и озерная вода не загрязнялись. Разумеется, имелись и тайные злоупотребления, кои легко было предвидеть, но трудно предупредить. Говорю тебе об этом потому, Филат Егорыч, чтобы ты вник в суть ростовской ярмарки, ее особенности, коль надумал заключить ряд сделок. На ярмарке надо держать ухо востро [53] .

— Я с немалым удовольствием выслушал ваш рассказ и всенепременно постараюсь не оказаться в дураках, Федор Борисович.

Ноги, казалось, сами понесли Стеньку к Подозерке. Шел вдоль восточной стены Кремля. Дорога круто спускалась вниз к озеру. Миновав храм Бориса и Глеба, Стенька скоро вышел к низкому, болотистому берегу, кое, как он знал, нередко оказывалось затопляемым весенним половодьем, отчего раскинувшиеся здесь избы мещан серьезно страдали от глыбистого, напористого ледохода, кой не только выдавливал стекла и резные рамы оконцев, но и «разрушал ворота, заборы, сносил хозяйственные постройки».