Чтение онлайн

Когда он вернулся на сеновал, то долго раздумывал над неожиданным поведением Ксении, но так и не смог прочувствовать столь внезапный порыв девушки.

После возвращения в Вязники Стенька, конечно же, предупредил Гурейку о предстоящем разговоре с Голубевым о конях князя Голицына (весьма вовремя предупредил, ибо Филат Егорыч действительно расспросил второго кучера, но все обошлось), а затем Стенька навестил Томилку Ушакова, а когда столкнулся с Ксенией, то увидел ее вспыхнувшее лицо и радостный блеск в крупных зеленых глазах, но затем девушка выпорхнула из избы в сад и больше не показалась гостю, хотя ее и окликала домой мать.

С той поры Стенька больше Ксению не видел, да и, честно признаться, ему больше не хотелось идти в дом Томилки Ушакова, чтобы не смущать своим появлением Ксению. Зачем бередить ее душу, если его сердце принадлежит Настенке? Она добрая, славная, с легким веселым нравом. Он часто думал о ней, но в его думах не было той затяжной грусти и щемящей тоски, которые он должен был чувствовать в дни долговременной разлуки. Его воспоминания носили приятный характер, но не уныние, чего он терпеть не мог.

Раздумья Стеньки прервал вернувшийся с конюшни Гурейка.

— Ты вот зубы скалишь, а у Томилки беда.

— Что случилось?

— А то и случилось, что приказано ему чертовы яблоки вместо огурцов сажать. Горюет мужик.

— Худо. Томилка огурцом живет. Шибко наседают?

— Приезжал какой-то большой чин от городского головы, важную бумагу о земляных яблоках зачитал и строго-настрого заявил: «Коль не посадишь картошкой треть огорода, плетьми будешь бит, а затем в кутузке насидишься».

— Лихо. Вот и в нашей Сулости бурмистр важную бумагу мужикам зачитывал. Любопытно, как так посев прошел [60] … Надо бы навестить Томилку.

— К хозяину пойдешь?

— Придется, но теперь меня Филат Егорыч никуда без позволения не отпускает.

— После Ростова в ежовых рукавицах держит, — насмешливо высказал Гурейка.

— К Томилке-то, авось, отпустит.

Отпустил, но увещательно предупредил:

— Чтоб без приключений. А то ты у меня вечно в передряги попадаешь.

— Без вины виноватый, Филат Егорыч, — развел руками Стенька.

— Не оправдывайся. Вечером быть у меня.

— Как ясный сокол прилечу, Филат Егорыч.

— Ступай, балабол!

Томилку обнаружил на огороде. Тот елозил граблями по вскопанной гряде.

— Бог в помощь! — воскликнул Стенька.

Томилка обернулся, и Стенька не узнал лица мужика. Было оно настолько понурым и блеклым, словно в семье кто-то преставился.

— Здорово, Стенька. Давненько не видел тебя.

— Служба, Томилка. А ты, никак, гряды под огурцы готовишь?

— Кабы под огурцы, — тяжело вздохнул мужик. — Седни велено чертово яблоко сажать, а у меня? Вишь сырую тряпицу? Огуречные семена проклюнулись. Вот и не знаю, как быть.

— И знать нечего. Коль семена проклюнулись — в землю их.

— А коль квартальный надзиратель [61] нагрянет, да еще городовых прихватит?

— Так не нагрянул же и едва ли пожалует. Вязники — не деревня. Высаживай свои огурцы.

— Авось и впрямь пронесет.

Томилка перекрестился и принялся втыкать в гряду проклюнувшиеся семена.

Стенька заметил в вишняке Ксению, чем-то занимавшуюся среди деревцев.

— Пойду с дочкой поздороваюсь.

Томилка глянул на парня озабоченными дымчатыми глазами и почему-то опять тяжело вздохнул. Что-то хотел сказать, но махнул рукой.

Девушка, увлеченная работой (вырубала молодую поросль вишен), не заметила прихода Стеньки, а когда услышала его жизнерадостное приветствие, вздрогнула и даже выронила из рук топорик.

— Господи!.. Никак, вы, Степан Андреевич?

— Степан Андреич? — рассмеялся Стенька. — Знать я важным чином стал.

— Еще каким. Самого Голубева возишь. Старший кучер. Конечно же, Степан Андреевич. Да вон и усы отрастил, — на полном серьезе произнесла девушка, а вот большие зеленые глаза ее излучали радость.

Была Ксения в темно-синем сарафане; густые русые волосы, заплетенные в тугую косу, накрывала поверх головы голубая повязка.

— Зачем молодняк губишь, Ксения?

— От любой поросли проку мало. Аль вы не знаете, Степан Андреевич?

— Где уж нам, коль огород с малых лет меня не интересует… Как живется, Ксения?

— Честно сказать?

Девушка в упор посмотрела на Стеньку, отчего он слегка смутился, чувствуя, что Ксения сейчас произнесет слова, от которых он придет в еще большее смятение, ибо слишком нежными были глаза девушки.

— Ничего не говори.

— Хорошо… Пойдем посидим на лавочке. Это вас не повергнет в ужас, Степан Андреевич?

Стенька в ответ лишь непринужденно улыбнулся. Еще не успев сесть на лавочку, он увидел возле нее маленький дубочек.

— Раньше я его почему-то не примечал.

— В минувшую осень посадила. Ишь, какой славный поднимается.

— Странно, Ксения. Посреди вишняка?

— Удивляетесь, Степан Андреевич?.. В честь знаменательного события.

— Петух курицей разродился?

— Вам бы все шуточки… Не хотела говорить, но сердце подсказывает: надо. Может, больше и не увидимся.

— Да куда я денусь, Ксения? Разве что хозяин выгонит, но в Вязниках без работы не останусь. В ресторации стану почтенную публику тешить. Большие деньги зашибу и буду боярином расхаживать в шубе собольей. А затем и самого городничего смещу. То-то мне купцы будут в пояс кланяться.

— Хватило бы вам, Степан Андреевич, насмешничать… Присядьте и послушайте… Дубочек-то в честь восемнадцатого сентября я посадила. Помните тот день?

Стенька пожал плечами.

— Разрази меня гром, не помню.

Ксения печально вздохнула, глаза ее разом увяли, а затем наполнились грустью.

— Какой же вы беспамятный, Степан Андреевич… В этот день… В этот день я призналась вам в любви и вот теперь этот дубочек будет всю жизнь напоминать о вас… Вы, наверное, будете смеяться над моими словами?