Чтение онлайн

— Моя — особенная, в три ствола вытянулась..

Старушка низехонько поклонилась могилке, истово осенила себя крестным знамением, а затем молвила:

— Надо Марьюшку от всякой травы-скверны очистить.

— Ты посиди, бабушка, а я могилку в порядок приведу.

— Бог тебя послал, голубушка, но сидеть мне не можно. Великий грех, коль своими руками могилку родного человека не обиходишь.

— А если чужие руки в помощь?

— И тому Богом зачтется.

Когда могилка была приведена в порядок, Агафья упала на нее, обвила руками, запричитала, а потом стала с Марьюшкой беседовать: рассказывать о своей жизни, супруга, близких людей, и даже с сестрицей советоваться.

В Убогом же доме старушка малость перекусила и продолжила свое повествование:

— В Старице брат моего отца жил, вот он меня к себе и забрал. Там меня и замуж выдали, почитай, уже сорок годков с Корнеем Захарычем прожила. Строг и взыскателен он нравом, как и все в деревне, старой веры держится.

— Не обижает?

— Повезло мне, милая девонька, хоть и строг, но за всю жизнь не только пальцем меня не тронул, но и худым словом не попрекнул… А вот на этот раз он меня почему-то к Марьюшке неохотно отпускал, словно беду какую-то чуял. И сама не пойму.

— Может, проводить тебя до Старицы, бабушка? Далече, дойдешь ли вспять? Мне только дома надо сказаться.

— Спасет тебя Христос, добрая душа. Сама доберусь, не так уж и далече. До села Конюхова пятнадцать верст, а там и вовсе рукой подать. Тропиночкой да леском — и дома.

— Не страшно лесом-то, бабушка?

— Ничуть, добрая душа. Коль с крестом да с молитвой, никакая нечистая сила тебя не тронет.

За разговорами вышли на большак. Ксения остановила проходящую мимо подводу, попросила возницу.

— Не подвезешь бабушку до Конюхова?

— Гривенник! — явно завысив цену, мотнул бородой возница.

— Мы согласны. Садись, бабушка.

Агафья поцеловала девушку в щеку, тепло изронила:

— Да хранит тебя Пресвятая Богородица, добрая душа.

Корней отчитывал Агафью:

— Зачем чужаков в дом пустила? Аль не ведаешь, что никонианам [65] ходу в Старицу нет?

— Ты уж не гневайся на меня, батюшка. Девонька-то славная в избу постучалась.

— Откуда ведаешь?

Агафья обо всем рассказала, на что супруг все так же хмуро отозвался:

— Девка, может, и неплохая, а вот что за молодец с ней приехал?

— Того, батюшка, не ведаю, но, думаю, и он не худой человек.

— Индюк думал, думал да и сдох. Деревня обеспокоена. Надо потолковать с парнем.

Потолковал, когда пришлые люди, согласно старозаветному обычаю, были накормлены и напоены. Стенька на прямой вопрос: что тебе в Старице понадобилось, — ответил без утайки.

— Наведался к родителям Ксении, а тут частный пристав с городовым в огород нагрянул. Приказал чертово яблоко сажать, а хозяин избы того не захотел, он уже огурцы посадил. Пристав вошел в ярь и принялся хозяина избивать, а затем и девушке досталось. Вот тут я не утерпел. Кулаком к обоим обидчикам приложился, да, знать, переусердствовал, едва насмерть не зашиб. Ксения смекнула, что мне тюрьма грозит, и лошадь со двора вывела. Вот так мы с ней в Старице и оказались.

Рассказ Стеньки Корней воспринял с тем же снулым лицом.

— Бунтовщик ты, паря. Зело худо. Старица тебя не спасет. Мы живем своим побытом и лиходеев у себя не держим.

Разговор шел при Ксении. Вначале она напряженно молчала, но при последних словах старика порывисто поднялась с лавки.

— Да какой же он лиходей, если за моих родителей заступился?! Тятеньку и вовсе могли до смерти забить. Степушка — честный и смелый человек! Зачем же вы так?

Агафья испуганно охнула, а в дегтярных глазах Корнея заиграли злые огоньки.

— Умолкни, дщерь нечестивая! Тебе ли в мужичий разговор встревать? Вон из избы!

Ксения была поражена гневными словами старика: дома таких речей не могло случиться. Она, вспыхнув всем лицом, хотела еще что-то сказать, но ее вовремя дернула за рукав Агафья.

— Пойдем, пойдем, голубушка.

На крыльце мягко выговорила:

— Ты уж прости супруга моего. Не можно ему перечить, по «Домострою» [66] живем.

— Господи, да тому ж, почитай, три века, бабушка.

— На то мы и староверы, милая душа. Даже жена должна быть всегда в полном смирении, а ты вон как вскинулась. Не можно у нас так. Голубок-то твой не буйный, не станет дерзить?

— Не думаю, бабушка. Кажись, всегда видела его степенным.

— Дай-то Бог.

После ухода женщин из избы, Корней некоторое время молча сидел на конике [67] , то ли унимая гнев, то ли о чем-то раздумывая, положив сухие длиннопалые руки на колени.

Стенька же, пощипывая густые темно-русые усы, решал для себя задачу: куда идти дальше? Идти, конечно же, одному: Ксения должна вернуться домой, хотя ничего хорошего ее дома не ждет. Разговора с полицией не избежать, но в тюрьму ее не заключат. Скажет, что перепугалась избиения пристава, потому и к лошади кинулась. Стенька же за ней увязался, но с полдороги она вернулась в город. А куда бунтовщик подевался, заявит, что тот ушел в глухие заволжские леса… Так, пожалуй, с Ксенией и сладится.

— Ты, хозяин, в заботу не впадай, — прервал тишь Стенька. — Сегодня же уйду из Стариц.

— И далече собрался?

— Туда, где сыскные люди не ходят.

— Ныне сыскные люди не рыщут токмо в дремучих лесах, но там тебе не жить.

— Почему?

— Молод ты. Свыкся в миру жить, а в отшельники, как я чую, ты не годишься.

— Может, ты и прав, хозяин, но, как говорится, неисповедимы пути Господни.

— Неисповедимы, — кивнул седой бородой Корней. — Раньше чем занимался?

— У заводчика Голубева кучером служил.

— Даже так, — хмыкнул старик, и строгие глаза его под хохлатыми бровями несколько умягчились. Он был наслышан о Голубеве: толковый заводчик, не скупится вкладывать деньги на храмы, рабочих людей держит в крепкой узде, но зазря никого не обидит. Кучер же для любого купца или заводчика — не из последних людей: лодыря и болвана к себе не возьмет, да и человека с бунтарским нравом не подпустит.

— Тебя, выходит, Степаном кличут? А скажи-ка мне, паря, чертово яблоко по всему уезду приказано сажать?