Чтение онлайн

— Мне надо позаботиться о племяннике Веспасиано, сыне моего брата Луиджи и моей падчерицы Изабеллы Колонна, которая бросила мальчика сразу после смерти брата. Она из тех женщин, что не могут жить, если рядом нет мужчины. Она тут же выскочила замуж за этого придурка герцога Тальякоццо и уехала с ним в его тоскливую снежную пустыню. Мальчика воспитываю я, и он уже вошел в тот возраст, когда пора подумать о невесте, которая не сделает его слишком несчастным.

Джулия с сочувствием взглянула на Элеонору.

— Сокровище мое, я тоже пишу письма императору, моему дядюшке вице-королю Неаполя и даже королю Франции. И мне ужасно надоела их озабоченность моей красотой. Но я не могу сдаться и оставить на произвол судьбы Веспасиано: у него нет ни малейшего желания соблюдать целомудрие, ему шестнадцать лет, и он не упускает возможности броситься между первых же оказавшихся рядом женских ног. И потом, есть еще мои друзья! Наши друзья! Вы ведь знаете, они во мне нуждаются: Верджерио сидит в Женеве без гроша в кармане, Карнесекки уже арестовала инквизиция в Венеции, а веронского епископа Джиберти Карафа планирует сжечь еще в этом году. Как я могу их бросить? Они же пропадут. Я даже подарила свой портрет герцогу Миланскому, чтобы иметь основания просить его помочь епископу Вероны.

Элеонора вдруг вмешалась в разговор с неожиданно легкомысленным вопросом:

— Уж не тот ли это портрет, что Ипполито Медичи заказал Себастьяно дель Пьомбо?

— Нет, не тот. Когда художник умер, я обещала Ипполито, что портрет навсегда останется у меня. А что было делать? Портрет писался у меня в доме, я при сем присутствовала и дала слово. Я заказала другой портрет Тициану, поверх копии того, что писал Себастьяно. Ясное дело, Тициан придал мне более дерзкий вид, опустив вырез платья и выпустив по его краю кокетливую вуаль. Губы у меня на портрете блестят, как будто я только что кого-то поцеловала, в глазах чувственные искорки. Ничего общего со мной, но старый царедворец знает, как угодить хозяевам и герцогу, который был очень доволен, как писали мне друзья.

Теперь пришла очередь Ренаты высказаться, и, прежде чем заговорить, она осушила свой бокал.

— Я тоже приеду к вам умирать, впрочем, что я такое говорю! Я приеду к вам жить, и приеду скоро. У меня нет детей, о ком надо заботиться, а муж давно уже научился обходиться без меня, и я ему в этом с радостью помогаю. Какая мне разница, откуда писать ему письма — отсюда или из моей гардеробной? Я думаю, война долго не протянется. Тридентский собор объявлен открытым, и Поул скоро будет там. Уж он-то найдет способ замирить Рим с лютеранами и прекратить противостояние, которое разжигает этот червь Карафа. Он станет самым справедливым из пап: старик Фарнезе не вечен. Все думали, он умрет сразу же, как его избрали. А он уже одиннадцать лет переворачивает весь мир вверх дном. Посол моего мужа еще в тысяча пятьсот тридцать четвертом году писал нам, что Фарнезе потому и выбрали, думали, что он долго не протянет. Но прошло одиннадцать лет, и старик, похоже, будет еще нас хоронить. Как раз теперь, когда достигнуто согласие с Поулом, который будет Папой, дарованным нам небесами. Представьте себе, как будет чудесно: Поул на папском престоле в Риме, а мы здесь, в Орвьето, близко к нему, но не барахтаемся в клоаке Вечного города. Я уверена, что еще совсем немного — и дела пойдут именно так, но до той поры не могу уехать из Феррары. Ко мне, едва пересекши границу, приезжают с докладами швейцарцы и немцы. Я аванпост Реформы к югу от Альп и не могу бросить друзей. К тому же я курирую издание двух замечательных книг и должна отслеживать их распространение по Италии. Отказаться я не могу: я одна из немногих, кто знает немецкий.

Виттория вскочила с места:

— Что еще за книги, Рената? Знаешь, какую охоту Карафа устроил на меня, на Поула и беднягу Фламинио за публикацию «Благодеяния Христа» в Венеции? Счастье еще, что я настояла на анонимном издании. Всего два года назад казалось, что в Италии можно думать и говорить о чем угодно. А потом этот пес снова открыл трибунал инквизиции, и теперь никто не может его остановить. Рената, ради бога, осторожнее с этими книгами. Ты же сама говорила, что надо выждать время и постараться, чтобы не пропал десятилетний труд.

Рената встрепенулась и резко ответила:

— Не волнуйся, Виттория, я никого не подведу. Как только мы собираемся вместе, мы тут же выслушиваем проповедь о том, кто из нас безрассуден, а кто опасен, будто мы все девицы на выданье.

Она взглянула на Джулию и рассмеялась:

— Извини, Джулия, это просто присказка такая. К тому же, Виттория, в Орвьето я приеду, но не в монастырь. Мне нужна некоторая степень свободы.

— Для прекрасных юношей, — тихо сказал кто-то.

Рената громко фыркнула:

— Слушайте, мы ведь почти убедили Поула, Эрколе Гонзагу, епископа Тренто и даже Мороне, что разрешение священникам жениться устранит половину всех церковных проблем. И что же нам теперь, душить в себе самое невинное из желаний? И потом, вы ошибаетесь относительно моих, как бы это сказать, плотских излишеств. Ну, было несколько раз. Может, два, может, три.

И, погрузившись в свои мысли, Рената затихла: наверное, перед ее мечтательно затуманившимся взором проплывали лица юных любовников. Разговор прервался, без грусти, без сожаления, и все остались довольны друг другом, что редко случается в таких компаниях.

Маргарита подумала, что она, хоть и очень похожа на этих женщин, все же не имеет преимущества их дружбы.

Подруги всерьез мечтали жить вместе в Орвьето, в маленьком красивом городке, где нет двора. И все должно быть так, как им хочется. А если не будет? Если Карафа одолеет Реджинальда Поула? Если этот цепкий ханжа сумеет уговорить остальных, что Поул еретик? Он, в сущности, способен на все. Когда ему удалось убедить Павла III снова учредить трибунал инквизиции, Карафа сам, несмотря на бедность, снял дом, переделал его в тюрьму, прикупил замков, колодок и лично выбрал самые страшные орудия пыток. Он ненормальный. И власть его растет день ото дня. Эти мысли появились, когда свечи стали гаснуть и комнату освещал только каминный огонь. Мысли проносились по комнате, как чудовищные тени, и блестящие глаза избегали встречаться взглядами, чтобы не выдать весь ужас этих мыслей. Они целиком завладели головами подруг, и те притихли, не в силах вымолвить ни слова.

Отделенная от Европы Италия с победой Карафы и ревнителей консервативной позиции церкви погрузится во мрак предрассудков. При поддержке мелких тиранов священники начнут получать огромные доходы, города и деревни станут беднеть, люди погрязнут в суеверии. А их, как и всех остальных женщин, наделенных умом, снова запрут в фамильных имениях. В богатых или бедных, не имеет значения: все они темницы, полные несбывшихся надежд и подавленных мятежей.

Рената обвела глазами комнату и увидела подруг такими счастливыми и прекрасными, какими не видела никогда. Она вскочила со стула и энергичными шагами пересекла комнату.

— А если все обернется плохо, знаете, что мы сделаем? Мы уедем ко мне на родину, в Монтаржи. Я законная владелица этого феода, и даже король не может отнять у меня прав на него. Я кузина супруги короля. Мы уедем во Францию и возглавим реформатскую церковь, даже если ее придется защищать с помощью войска. Что же я, глупее тех немецких властителей, что реформировали церковь, прогнав папистов? И я прогоню, а вы поедете со мной, и больше в Италию мы не вернемся. В Монтаржи прекрасный собор, его зеленый шпиль виден во всех арденнских лесах. Мы будем часами любоваться закатами с соборного двора. А папки с эскизами Микеланджело для капеллы Павла мы возьмем собой и велим по этим эскизам расписать стены церкви. И нам не будет недоставать божественного искусства нашего Микеланджело. И ни перед кем не надо будет притворяться.

Виттория встала и обняла ее, не обращая внимания на съехавший чепец и рассыпавшиеся по плечам волосы.

Комната замерла во мраке, только в камине вспыхивали последние искры гаснущего огня. Лучше уж притвориться, что такой случай им когда-нибудь представится.

Каждая с маленьким светильником в руке, дамы разошлись по кельям, двери которых открывались в коридор, выходивший в сад на краю обрыва. Несколько комнат занимала только Виттория, у остальных же маленькая прихожая без окна вела в просторную келью, где стоял диван, стол у окна, шкаф, большой комод орехового дерева и мягкая кровать с тонким льняным бельем. Складки балдахина, спадавшего с ореховой рамы, придавали постели почти роскошный вид. Кто же откажется от такого уютного гнездышка, особенно после треволнений длинного дня?