Чешежопица
Шрифт:
Ни с чем не сравнима чистая зэковская постель после ШИЗО - в нее проваливаешься, как в сказку детства, засыпаешь не сразу, зарывшись с головой в одеяло и думаешь: 'Не забыли; хорошие, добрые у меня семейники'. Засыпаешь без злости даже на ментов-истязателей и с добром и радостью за человека.
На следующий день выясняется, что ты и не подозреваешь, сколько у тебя корешей: подходят, поздравляют с выходом, матерят начальство, угощают, суют в карманы конфеты и ломтики сала. Скажу, наперекор всем социологам и авторам многих лагерных воспоминаний - неистребимо сочувствие и сострадание в человеке, несмотря на все усилия коммуняг его истребить. Конечно, любые насильственные скручивания редко делают людей друзьями. Но все же мы знаем дружбы, начавшиеся в лагере и продолжавшиеся всю жизнь, многие зэчки по переписке сходятся с зэками и получаются стойкие браки, в которых растут дружные дети. Ефросинья Антоновна Кереновская в 'Великом постриге', на мой взгляд, все же ошибается, когда пишет: 'В лагере не может быть друзей. Некоторым людям я очень благодарна - они там спасли мне и другим жизнь. Но дружба - это другое. Это полное доверие друг к другу. А вот этого никто себе позволить не мог. Ложью и предательством пронизана вся лагерная жизнь'.
Пожалуй, на эти утверждения накладывается то обстоятельство, что в женских зонах, как правило, семьи не складываются прочно, ибо там часты дрязги, склоки, брань. Об этом менты пишут следующее: 'Чувство дружбы в местах лишения свободы у осужденных женщин несколько деформированно; они открыто подчеркивают недостатки и ошибки других, стараясь представить перед администрацией с лучшей стороны себя. Малые группы женских ИТК легко создаются, но так же и легко распадаются. Причиной этому является 'утечка информации', которой обмениваются женщины в процессе общения. Раздоры, сплетни, частые, порой беспричинные конфликты заканчиваются иногда драками и даже преступлениями.' (Педагогика и политико-воспитательная работа с осужденными. Под редакцией Ю. В. Гербеева. МВД. Рязанская высшая школа. 1985. С. 299.). Семейники живут в самоконтроле, поддерживают друг друга, охраняют себя от соперничающих групп. Столкновения ведь часто бывают и со смертельным исходом. Ненавидит зоновское начальство крепкие семейные группы и старается всеми способами их разбить - переводит в другие отряды, разбрасывает по сменам и участкам. Но семьи связаны друг с другом преемственно и ценят тех, кто может в них жить. К такому вскоре подойдут и скажут: 'Хочешь жить в нашей семье?'
Вся зэковская жизнь пропитана ритуалами. Если знаешь правила и блюдешь закон, не пропадешь, выживешь. Менты бросили тебя в камеру, стоишь с барахлом и сидором у двери, ждешь, бывает, и целый день, пока на тебя обратит внимание пахан. Он вызовет тебя и спросит: 'Кто ты и по какой статье идешь? Бывал ли раньше в командировках?' Отвечаешь, рассказываешь. Если был в командировках, то есть уже сидел, то где и кем жил - блатным вором, мужиком, чертом, лидером. Спрашивает у присутствующих, знают ли его и кого он знает. По туалетным, трубным и прочим телефонам сообщают: 'В нашу хату прибыл Рысь (кликуха)'. Несутся известия - мужик ништяк, свой в доску. Отзывы хорошие, ксивы-характеристики дают стоящие сведения: человек надежный, не подсадная утка. Только тогда дается ему постоянное место стойло, определяется, где сидеть - за столом или на шконке, где спать, на какой шконке. Пахан, установив, что ты не пидор или черт, приглашает на кровать и там начинается задушевная беседа. При этом надо говорить только правду, не врать, ибо, скрыв масть, ты можешь подвести всю хату - ее опомоить. При раскрытии обмана - суд жестокий, избиение до полусмерти и отмывание от соприкосновения, что стали практиковать недавно. Камера в этом случае моется, стол скоблится стеклом до белизны, а обманувшего, ежели он черт, запомоивают в пидоры.
Любой разброс камеры, отряда, смены, зоны - глубокая душевная травма для заключенных. К камере прирастают, обзаводятся собеседником, возникают местные 'хатные' интересы и даже проводятся соревнования с другими камерами. Камерник, куда бы его ни вызывали, должен думать о хате, ее обитателях, даже педерастах. Вызвал 'следак' - следователь и предложил сигареты - хоть не куришь, не отказывайся, возьми, пригодятся сокамерникам. Бычки, где можешь, собирай, складывай - все пойдет в дело, табак для многих дороже золота, ведь курят же лавровый лист, проникотиненные карманы и ногти, табачную пыль для курения смачивают и сушат шариками под лампочкой. Сладостно вспоминают зэки автобусные остановки и вокзалы, забитые окурками-бычками. Мечтают: вот бы на часок туда, там бычков навалом, набрать бы и накуриться.
Оставили тебя менты стоять в коридоре, а там бочки с килькой и хамсой: не теряйся, набери в карманы, рукава. Знай, если хата сытая, то она бесскандальная. Главный враг человека - человек, живя без скандалов и драк, сам веселеешь.
В камерах паханы заставляют чертей и педерастов наводить чистоту, мужикам и блатным такое дело западло. Уничтожают часть клопов, ремонтируют разными подтяжками вечнотекущие краны; уменьшают смачиванием скрип половиц, делают заначки и проводят камерные торжества - дни рождения паханов, блатных, мужиков в авторитете и даже годовщины ломания целок пидорам. Могут отметить день получения кликухи. Отмечают, но как-то со скорбью, Новый год. В камерах еще ничего, а вот в карцерах, ШИЗО и ПКТ его отмечать тягостно. К убийственному состоянию примешивается полная отрешенность и тоска, сознание никчемности жизни, злость на судьбу-злодейку. Менты на Новый год за карцерами усиленно наблюдают, так как многие зэки в это время расстаются с жизнью, обычно вешаются. В ШИЗО в Новый год администрация стремится сгрудить зэков и не оставлять по одному человеку в камере. Ежели повесится, то ответственность падет на сидевших с ним, будут таскать, требовать, чтобы подписали бумагу, якобы они виноваты, довели человека.
Зэку, идущему в дальняк (лагерь с тюремным, строгим, усиленным, а то и общим режимом, расположенный вдали от родных мест) полагается готовиться основательно, запасаться теплой одеждой, наволочками, носками, майками, достаточным запасом табака, глюкозы, мыла, зубного порошка. В долгой дороге, в пересылках, в сплошной изоляции все сгодится. Идущему в дальняк вся камера помогает, меняют одежду на более теплую и прочную, надшивают, потрошат меховые шапки на верхонки - теплые рукавицы, их обшивают, обтягивают материалом, чтобы не заметили менты. То же самое делают с носками и обувью сапогами, которые внутри обшиваются мехом и говорят: 'Они у меня со смехом'. Кирзовые сапоги солдатского покроя и рукавицы относятся к рабочей одежде и их можно проносить в зону. Под обшивкой можно сохранить и меховую шапку, сделав ее похожей на зэковскую. Опытные зэки обвязывают сидора-мешки, вшивая в них свитера, а потом в зонах их распускают и вяжут тепляк и носки. Старый, скрученный сроками зэк никогда 'не лается' из-за тряпок, ибо знает, что при распределении и ему достанется, если у него дальняк. Человеку, намеренному (если таковые бывают) провести жизнь в тюрьмах и зонах, надо с детства научиться хорошо шить, вязать, штопать, сучить дратву, уметь делать заначки в теле и одежде.
Попадая в ШИЗО и ПКТ, обязательно встретишь там долго сидящих, и по установленным издавна правилам полагается в первый день пребывания не прикасаться к пайке и пище - она идет тем, кто уже живет здесь. Так же поступают, 'выписываясь' из камеры - в этот день не едят, оставляя пищу тем, кто продолжает отсидку.
Зачастую бывает: ждешь выписки, сидишь голодный в усмерть, а тебе срок добавляют, и получается два дня пролетных. Опытные зэки чувствуют, когда их 'снимут в бочку' - они начеку: надевают майку, пропитанную конфетным раствором и высушенную загодя. В долгой отсидке каждая грамулька сладости придает силу и освежает мозги. В закрытые швы нательной одежды набивается табачок, тырятся бумажки с ластиком - стержнем от авторучки. Знатоки камер никогда не оденут двойные носки, они не полагаются по правилам нахождения в ШИЗО, а носят под носками скрытые подследки - эдакие шерстяные полуноски, на которые сверху надеваются носки. Мент, отвернув носки, подследки не замечает. Под пятки приклеивается табачок или чифирьная выгонка. При любом шмоне можно коечто пронести. Если удастся в камеру затянуть лишнюю одежду, то спасете много здоровья и калорий, ничто их так не пожирает, как холод. При выходе из ШИЗО берут у сокамерников самую плохую одежду. Ругаются менты: 'Не может быть, чтобы ты сидел почти голяком, подох бы, вроде одетым выходил?' - 'Гражданин начальник, таким и был при выходе, ничего не дали с собой из нательного белья, говорят - не положено'. Радуйся, что твое нательное белье носится сейчас в ШИЗО и согревает сокамерников.
Тюремный карцер - живая могила: холод, голод, сырость, сквозняк и все это скопом валится на зэка. Опытный зэк, получив постановку в карцер, не торопится замуроваться в яму, а требует одежду. Он скандалит, подбирает надевку попрочнее и попросторнее, с карманами и со всеми пуговицами ненароком что-нибудь удастся стащить у зазевавшегося коменданта кладовой, такого же зэка, но получившего покровительство от ментов. В карцере все пригодится: бумажка, гайка, гвоздик. Особенно тщательно следует подбирать чивильботы. Это обрубленные на сгибе валенки - пропотевшие, холодные, мокрые. Они так натирают ноги, что образуются кровавые рубцы, которые в тюрьме из-за отсутствия света не заживают.
Неопытный по водворении в карцер начинает бегать, шататься маятником от стены до стены - согреваться, считать шаги и в конце концов на третьи-четвертые сутки ослабеет, захолодеет. Прожженный зэк начнет с того, что определит, послюнявив палец, есть ли в карцере сквозняк, топится ли батарея. Оторвет лишние, ненужные карманы (в карцере зачем они) и обшлага и ими законопатит дующие щели, затем заштопает, затянет завязками, обкрутками все прорехи в одежде, чтобы тельное тепло не выходило наружу. Потом прижмется к батарее, если она греет мало-мальски (в сибирских условиях поэтому карцер зимой лучше, чем летом, весной и осенью, когда нет отопления) и будет в таком состоянии мотать срок, раздумывать, 'гнать', вспоминать, а то и про себя напевать, если знает песни, и придумывать рассказы. Зная азбуку Морзе, можно осторожно перестукиваясь, сообщить друзьям о том, что находишься в карцере. Они могут подумать, что перевели в другую хату или выдернули в этап. Потихоньку, по щепотке, где корочку, косточку сэкономишь и в 'летный' день не съешь, все сгодится в голоде, в нелетный день.
Есть на Руси такие типы зэков, которые выдвигают свои требования к администрации, идут только в те хаты, которые им нужны для встречи с друзьями. В другие камеры не идут, их и держат в карцерах до посинения. Представляете, добиваются 'льгот'! Дело в том, что они замедляют своим упрямством оборот - посещаемость карцеров. Можно понять гнев начальства - в тюрьме две тысячи гавриков, а карцеров всего два десятка. Многие ждут не дождутся очереди попасть туда, а тут находятся 'сволочи-любители', которые их незаслуженно заполняют. По карцерам, как положено со времен Ленина, существует у коммуняг строгая отчетность и она должна впечатлять неуклонным ростом. Это впечатление - важный показатель тюремной деятельности.
Интуиция подсказывает бывалому зэку: совершил наказуемое деяние, видишь менты насели, пускаться в бега бесполезно, готовься к отсидке командировке. Пока на подозрении, сходи к гадалке. Они говорят почти всегда правду, гадая на картах, на кофейной гуще, чаинках, есть предсказатели по расплавленному воску и свинцу. В Новосибирске на улице Автогенной проживала баба Маня - та давала по картам дельные советы: как вести себя со следователем, как на суде, какой срок тебе вкатят, где будешь сидеть и уйдет ли от тебя баба. Плата за совет три-пять рублей, а успокоения и ясности за сотенную. Сколько лет отсидки получишь, можешь и сам определить. Возьми спичку, ее подожги и сгоревшую, скрученную пламенем, положи на бугорок ладони внизу большого пальца. Затем от другой руки приложи валетом тот же бугорок и поверни ладонь так, чтобы пальцы рук совпали. Спичка раскрошится и будет на руке цифра срока. Это один из самых верных и старинных способов.