Чтение онлайн

Боярам и окольничим и думным и ближним людям, и стольникам и стряпчим, и дворянам московским и дьякам и жильцам, и всех чинов служилым и приказным и торговым людям, и людям боярским, на Москве и в городах, носить платья, венгерские кафтаны: верхние – длиною по подвязку, а исподние – короче верхних, тем же подобием; и то платье кто успеет сделать, носить с Богоявлениева дня [53] нынешнего 1700 года; а кто к тому дню сделать не успеет, и тем делать и носить, кончае [самое позднее] с нынешней Сырной недели.

Великий Государь указал: Свейского [Шведского] короля, за многие его к Нему Великому Государю неправды, и что во время Его Государева шествия через Ригу от рижских жителей чинились Ему Великому Государю многие противности и неприятства, идтить на его Свейского короля городы Своим Великого Государя ратным людям войною; а на той Своей Великого Государя службе быть в полку фельдмаршала и адмирала Федора Алексеевича Головина стольникам и стряпчим и дворянам московским, жильцам да стольникам же Великих Государынь Цариц всех, по спискам, да тех же чинов детям их и свойственникам, которые в службу поспели, опричь тех московских чинов людей, которые написаны в ученье ратного строю, и стать им всем на той службе в Новгороде на указные сроки; которые сами живут на Москве и от Великого Новгорода в трехстах верстах и меньше: тем – сентября 1, а которые от Новгорода далее трехсот верст, тем сентября ж 15 числа нынешнего 1700 года.

Да с ним же, фельдмаршалом и адмиралом Федором Алексеевичем, на той службе быть генералам: Автоному Михайловичу Головину, Адаму Адамовичу Вейде, князю Никите Ивановичу Репнину с пехотными полками. А которые московских чинов люди на той службе, за своими нуждами, быть не похотят: и с тех взять в Свою Великого Государя казну деньги, за которыми, по переписным книгам 186 [55] года, крестьянских и бобыльских и задворных и деловых людей по пятьдесят дворов и больше, с тех по два рубли с полтиною с двора, а за которыми меньше пятидесяти дворов и за которыми крестьян нет, с тех по сту по двадцати по пяти рублев с человека; а которые явятся больны, и буде выздоровеют: и тем стать на той службе в Новгороде, после сроку в месяц; а буде те больные в месяц не выздоровеют: и с тех взять, с крестьянских и с бобыльских их дворов, по рублю с двора, а которые на ту службу огурством [своеволием, строптивостью] своим не поедут: и тем будет казнь.

И для той нынешней службы им, московских чинов людям, во всяких истцовых делах, опричь татиных [воровских] и разбойных и убийственных дел, отсрочить до Своего Великого Государя указу. И сей Свой Великого Государя указ в Разряде записать в книгу, а московских чинов людям о том на Постельном крыльце сказать; а в городы о высылке послать Свои Великого Государя грамоты, а в приказы – об отсрочке в делах памяти.

Задворные люди представляли собой в Московском государстве, наряду с деловыми людьми, класс пашенных холопов, пополнявшийся в XVII в. большею частью из дворовых людей. Деловые люди жили на господском дворе, обрабатывали дворовую пашню, которую землевладелец пахал на себя; задворные люди жили особыми хозяйствами и на отдельных участках земли, которые они получали от землевладельцев за оброк или за барщину. В течение всего XVII в. указанные два вида пашенных холопов мало-помалу смешивались между собою. В составе сельского населения, благодаря стремлению землевладельцев переводить своих дворовых людей на пашню, образовался многочисленный класс земледельцев-холопов, устроенный одинаково с земледельцами-крестьянами, но не тянувший тягла и не подлежавший поэтому мирским разрубам и разметам. В перепись 1678–1679 гг. задворные и деловые люди впервые были переписаны наравне с крестьянскими тяглецами, а затем московское правительство начинает привлекать их к отбыванию государственных повинностей: сперва податной (1695), а потом и рекрутской (1705). Подушная подать сгладила все различия (порою малоуловимые на практике) между крестьянами, людьми дворовыми, деловыми и задворными, образовав один класс крепостного крестьянства и завершив процесс постепенного перехода прямой подати с сохи и живущей четверти на двор и с двора на душу.

Оправдательное донесение Карлу XII Рижского губернатора Дальберга (по поводу посещения Риги Петром Великим в 1697 г.)

При посольстве Лефорта и Головина, отправленном в 1697 г. в западные поморские государства, как известно, находился Петр под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова. Прием, оказанный этому посольству в Ригe шведским губернатором Дальбергом, был настолько далек от того, чего считал себя вправе ожидать русский царь, что враждебное чувство глубоко залегло в его сердце.

На обратном пути из-за границы, в 1700 г., Петр, при свидании с королем Польским Августом II и во время переговоров о заключении союза против Швеции, высказал желание, чтобы король польский «помог ему отмстить обиду, которую учинил ему Рижский губернатор Дальберг» (Соловьев, История Poccии, т. XIV).

По-видимому, Карл XII узнал о неудовольствии царя приемом, оказанным ему в Риге Дальбергом, лишь в 1699 г. Это явствует из помещаемого ниже оправдательного донесения Дальберга Карлу XII от 8 марта 1700 г.

Ваше величество!

Я получил с всенижайшим благоговением письмо от 28 ноября, которое вашему величеству благоугодно было мне написать, с приложенным извлечением из всенижайшего донесения послов вашего величества из Москвы от 21октября, касательно жалоб, заявленных царскими комиссарами, которые утверждают, что царскому посольству, проследовавшему в 1697 году через Ригу, будто бы не были оказаны должные почести и что с посольством этим обращались неподобающим образом, как с варварами и татарами.

Послы вашего королевского величества действительно писали мне во время своего пребывания в Москве и сообщили перевод жалоб, заявленных царскими министрами во время конференции; но так как письма эти до меня не дошли, будучи перехвачены на Московской почте вместе с несколькими другими, то я и не имел никаких известий об этих жалобах до возвращения послов вашего королевского величества из Московии и до прибытия их в Нарву, откуда они мне написали и доставили копии со всех утраченных писем.

Поэтому я тем более имею оснований благодарить ваше величество, сознавая милость, оказанную мне приказанием сделать вашему величеству точный доклад о том, как в действительности все это было, со всеми подробностями; ибо это дает мне случай доказать мою невинность и полнее оправдаться в неверных нареканиях царских министров.

Ваше величество! Эти нарекания были бы слишком чувствительны для человека, который, как я, всю жизнь старался приобрести такт и уменье обращаться в свете, посещая те страны и местности, где учтивость и светский лоск наиболее в ходу; и было бы весьма тягостно после этого быть невинно обвиненным в подобных поступках, будто бы я поступал так неприлично, как они заявляют, и будто бы я не имел достаточно ни чести, ни светского лоска, ни разума, чтобы прилично встретить посольство великого государя.

Однако, принимая во внимание дух и обычаи московской нации, я могу легко утешиться: ибо чем учтивее с московитами обращаться и чем более им оказывать почестей, тем менее достигается предположенная цель – удовлетворить их желаниям. Напротив, поступая с ними так, бываешь завален их безграничными претензиями на большие почести и выгоды; неминуема с их стороны отплата неблагодарностью за все оказанное им добро, если только не все их претензии удовлетворены.

Для меня, государь, служит лучшим удовлетворением, какого я только мог желать, быть в состоянии доказать, до какой степени обвинен я несправедливо московскими комиссарами. Я нисколько не упустил озаботиться и дать надлежащие приказания, дабы это посольство было хорошо принято со всеми возможными почестями и даже с большим почетом, чем все предшествовавшие посольства, которые до сего проезжали через этот город.