Чтение онлайн

Трое суток он переносил эту боль, не говоря об этом Филиппе и, больше того, продолжая танцевать.

По ночам он испытывал смутный страх. Он никогда раньше не болел; ушибы от падения с аэроплана не были похожи на болезнь; но эта боль, сгибавшая его пополам и доводившая его почти до обморока, была ужасна.

Испытывая эту боль, он чувствовал унижение и ужас. Если он не сможет танцевать, то чем он и Филиппа будут жить?

Он схватился за подоконник, около которого в это время стоял, чтобы удержаться, когда эта мысль пришла ему в голову.

— Что я буду делать, что я буду делать? — неслышно шептал он.

Перегнувшись вперед, он мог видеть освещенный квадрат окна Филиппы, резко выделявшийся в темноте ночи.

Она еще не спала.

Было бы невыразимым блаженством, если бы при появлении приступов боли она была с ним и он мог бы держать ее руки.

Но об этом нельзя было думать.

Некоторое время он тщетно пытался добраться до постели; когда ему это, наконец, удалось, он лег, обессиленный и страдающий.

Конечно, ему было не по средствам позвать доктора к себе, он сам должен пойти в город к доктору Нилону.

Наконец, он заснул, а когда проснулся, боль исчезла, и, если не считать того, что он чувствовал себя совершенно разбитым, он был здоров.

Одевшись, он свистнул Филиппе, и они вместе пошли выпить кофе в маленький ресторанчик у самого моря.

Потом Арчи поехал в Кан в очень тряском трамвае, и боль снова появилась. Он благодарил судьбу, когда, наконец, очутился в клинике доктора Нилона.

Бледный молодой человек, с весьма равнодушным видом, лениво вышел и, держа дверь полуоткрытой, сказал:

— Мосье доктор на отдыхе, в доме своей тещи, вилла «Плезир», Juan-les-Pins.

А Арчи как раз только оттуда приехал!

Он снова сел в трамвай и поблагодарил провидение, что не встретил Филиппу, потому что ему пришлось добираться до виллы «Плезир» ползком.

На этот раз он застал доктора Нилона; он играл в теннис и вышел к Арчи с ракеткой в руке и в теннисной рубашке, с открытой шеей, бодрый, улыбающийся и очень красивый.

Но его улыбка сразу исчезла, и под короткими черными усами губы его крепко сжались, когда он исследовал Арчи мягкими и опытными руками.

— Я отвезу вас обратно в своем автомобиле, — сказал он.

— Но вы знаете, что я не могу лечь в кровать, — сказал ему Арчи, — никак не могу!

— Посмотрим, — уступчиво сказал Нилон.

Он привез Арчи домой и заставил его лечь в постель, потом сел на край кровати и спросил:

— Ну, а у вас есть здесь друзья?

— Есть леди Вильмот… мы с ней помолвлены… но я не хочу ее тревожить. У меня ведь нет ничего серьезного?

— Как вам сказать? Есть некоторое расстройство… Я хочу сделать более тщательное исследование…

Он знал Арчи всего несколько месяцев, и тот ему очень нравился.

— А эта леди Вильмот — где она живет?

— В доме рядом, — сказал Арчи, — но, пожалуйста, доктор, не говорите ей.

Нилон дал ему снотворное и условился навестить после обеда.

Около пяти часов он вернулся вместе со знаменитым хирургом Зейдлером и застал Арчи с высокой температурой, в бреду, и стоявшую на коленях у его кровати красивейшую женщину, какую он когда-либо видел.

Она крепко держала руки Арчи, а он, не переставая, бормотал о расходах, о цене цветов и конфет, о том, как ужасно быть жиголо, о стрельбе в кого-то, и все время голова его металась по подушке и на его лице был тот яркий румянец, который производит обманчивое впечатление здоровья, а на самом деле являются таким грозным признаком.

— Что же с ним такое? — спросила Филиппа Нилона.

— Он очень серьезно болен, — сказал тот прямо. — К тому же он истощен недоеданием. Прекрасный молодой человек и, ручаюсь вам, атлетического сложения и большой силы, но он слишком много танцевал и, наверное, очень часто чувствовал себя плохо…

Арчи открыл глаза и, увидев Филиппу, улыбнулся ей. На миг его сознание прояснилось, и он сказал:

— Радость моя, не волнуйся, я очень скоро буду совершенно здоров.

Макс Зейдлер обратился к Нилону:

— Это должно быть сделано сегодня же вечером, как можно скорее. Скажите ей, чтоб она вызвала по телефону сиделку.

— Но… но… я… Арчи, — заикаясь, в отчаянии говорила Филиппа, полная ужаса и любви, которые как мечом терзали ее сердце.

Арчи ужасно болен, Арчи, этот веселый, вечно бодрый Арчи, который так наивно гордился своей силой.

— О, меня ничто не сломит!

А теперь он лежал в бреду, не сознавая ее присутствия, он, который однажды сказал:

— Я чувствую тебя, дорогая, прежде чем ты входишь в комнату… Один только шелест твоего платья (а чему там было шелестеть?) заставляет биться мое сердце.

Его лицо пугало своими багрово-красными пятнами на щеках, своим полуоткрытым ртом и жалкими, остекленевшими глазами.

У Зейдлера не было ни малейшего сомнения в том, что Филиппа была женой Арчи. Он ласково давал ей ясные и точные указания, и она молча слушала его, кивая головой, не произнося ни слова.

Нилон подождал, пока старший доктор ушел; он был еще молодым человеком, добрым, с грустными глазами, с юмором в складках рта. Он обожал свою жену, а она сбежала с его лучшим другом; его сердце, все еще чувствительное, скорбело за Арчи и Филиппу, которые казались почти детьми.

— Мужайтесь, мадам! — сказал он мягко.

Когда он ушел, Филиппа встала на колени у кровати Арчи. Она впервые была у него в комнате, и убожество этой комнаты сжало ее сердце; это была самая дешевая комната в пансионе, потому что Арчи подымался все выше, по мере того, как у него таяли деньги, пока он, наконец, не очутился под самой крышей. У него была железная, покрашенная белой краской кровать, но краска сошла; на стене висело на гвозде маленькое четырехугольное зеркальце. Единственным красочным пятном был шарф летчика воздушного флота, переброшенный через спинку стула.