Чтение онлайн

«Он вернулся из-за какого-нибудь неприятного дела, — подумал про себя Маунтли. — Держу пари на пять фунтов, что здесь не все благополучно».

Вслух же он сказал:

— Как бы то ни было, ты можешь приехать на недельку в Марстон, в будущий четверг?

Майльс кивнул головой.

— Благодарю. Мне бы очень этого хотелось. Мое дело меня здесь долго не задержит.

Майльс очень похудел, лицо его сделалось угрюмым и суровым… наверное, он болен.

— Ты был болен? — спросил Маунтли.

— Нет. Но климат все-таки дает себя знать; иногда у меня бывала лихорадка, но все же я чувствовал себя довольно хорошо.

— Ты очень осунулся, — откровенно сказал Маунтли.

Майльс ел мало и умеренно пил. После того, как он выпил коньяку, на чем Маунтли настаивал чуть ли не со слезами на глазах, они направились на Пикадилли.

— Все по-новому? — спросил Майльс, и в голосе его чувствовалось приятное удивление.

— Смотри-ка, Девоншир-Гауз перенесли как раз на середину Грин-Парка! Удивляюсь, как это не передвинули собор Святого Павла на Роунд-Понд или что-нибудь в этом роде, просто из желания все сделать по-новому!

— Пока еще нет. Пойдем, ты посмотришь на красу и гордость твоей страны, на площадь Пикадилли! Взгляни на эти электрические рекламы! Куда там несчастной Америке!

— Мне кажется, будто я лунатик, — тихо сказал Майльс.

Они стояли, смотрели, слушали — Майльс, выглядевший несовременным в своем старомодном костюме, и Маунтли, как всегда одетый по последней моде.

Вдруг Майльс повернулся.

— Это было больше, чем мило с твоей стороны, Тэффи, оказать мне такой прекрасный прием. А сейчас мне нужно идти. Я обещал заглянуть домой около девяти часов, а теперь уже половина десятого. Ты мне позвонишь, и мы условимся насчет четверга. Спокойной ночи!

Майльс взял такси и уехал, а Маунтли в раздумьи глядел вслед удалявшейся машине.

— С ним что-то неладно, — решил он, догадываясь, что его лучшего друга постигло горе, которое тот тщательно старается скрыть под наружным спокойствием.

О да, старина Майльс очень изменился. Ведь, он был одним из самых веселых людей до того, как уехал в Кению, а теперь в его глазах что-то мрачное. В нем нет жизни.

«Если бы меня спросили, — рассуждал с самим собой Маунтли, — как хотел бы Майльс отпраздновать свой первый вечер возвращения из Африки, у меня на этот счет были бы два ответа, и оба правильны. Праздновать и праздновать! Так поступил бы тот славный парень, которым он когда-то был. Но не теперешний Майльс! Он чем-то угнетен, и очень глубоко».

Нахмурив брови, Маунтли старался разгадать, что могло так изменить Майльса?

«Тедди? Неужели — Тедди? До сих пор? Ведь, он, несчастный мальчик, погиб почти год тому назад».

Маунтли перестал думать об этом; он ничего не мог сделать, если бы даже и проник в эту тайну, и, глубоко вздохнув, направился в посольство.

— Мне сейчас необходимо хорошо выпить и хорошо посмеяться, — решил он.

Лежа в своей комнате, в верхнем этаже одного из домов на Виктория-род, Мегги прислушивалась: не слышно ли шума останавливающегося автомобиля или быстрых легких шагов, которые она, без сомнения, сразу бы узнала.

Все лампы в ее комнате горели; она любила видеть «все», по ее выражению, а «все» в данном случае означало фотографии мальчиков, начиная с их раннего детского возраста до последней моментальной фотографии Майльса, присланной им из Кении несколько недель тому назад.

Когда Майльс вышел из автомобиля, он бросил взгляд на окно Мегги… Окно было освещено; значит, старушка еще не спала.

Он на цыпочках поднялся по лестнице, и сиделка встретила его на площадке.

— Наконец-то вы пришли, капитан Мастерс! Миссис Кэн так ждала вашего возвращения.

Майльс вошел в маленькую квадратную комнату. С тех пор, как он мог вспомнить что-нибудь, он помнил красную с черным коробку, которая всегда стояла на маленьком столике у кровати Мегги, где бы они не находились. В ней неизменно было разное печенье; она особенно любила печенье, осыпанное кофе с сахаром, а Тедди любил легкое печенье.

Мегги лежала, обложенная подушками; тут же, на кровати, была ее Библия.

— Сиделка мне читала, — сказала она Майльсу, — она очень милая и добрая, но никто из них не умеет приготовить крепкий чай.

— Может быть, ты сейчас выпьешь чаю? — спросил Майльс.

— Я не говорю, что я бы не выпила, мой дорогой!

Майльс ловко взялся за приготовление чая; по указанию Мегги, он дал ему настояться, положил много сахару и подал ей душистый, почти черный чай.

— Вот теперь вкусно, — похвалила Мегги. — Тедди тоже любил выпить чашку чая как можно крепче! И когда он приходил поздно домой, он, бывало, заходил ко мне в комнату, чтобы выпить чаю, который я для него готовила, и говорил: «Немного того, что вам нравится, доставляет большое удовольствие».

Его приезд немного облегчил боль в сердце Мегги, но только немного; день и ночь она горевала о Тедди, своем дорогом мальчике; каждое утро и каждый вечер до тех пор, пока она не слегла, она сама убирала его комнату. В его ящиках все было в образцовом порядке и хорошо починенное.

— Даже те фуфайки, которые я много раз чинила, — говорила она Майльсу, — потому что, как ты знаешь, он не любил тратиться на фуфайки. «Рубашки мне необходимы, — говорил он, — так как что сказали бы люди, если бы на мне не было рубашки, — это было бы нехорошо!» Ты же знаешь, как он любил побаловаться, пошутить! «А моих фуфаек, — смеялся он, — никто не видит, Нанни, а если бы люди имели удовольствие видеть их, они бы всплеснули руками и сказали: Боже, какая штопка!» И сколько раз я предупреждала его: «А что, если с тобой что-нибудь случится и на тебе будет фуфайка, где остался только кусочек той шерсти, из которой она была сделана?» Вот что я ему говорила.

Она всплеснула сморщенными руками, упавшими на подушки.

— А когда настал тот день, он был одет, как игрушечный солдатик, мой милый мальчик, как в тот день, когда он получил медаль; и ему было всего только двадцать лет.

Майльс обнял ее покрытые шалью плечи.

— Не надо об этом думать, Нанни, — сказал он мягко. — Старайся не думать. Когда ты расстраиваешься, тебе становится хуже.

— Мне все равно, — всхлипывала Мегги, — чем раньше это кончится, тем скорее я буду со своим дорогим мальчиком, которого я нянчила со дня рождения. А он, опозоренный, лежит в могиле, и нет никого, кто бы защитил его. Меня не хотели пустить к нему, мистер Майльс! Но я их хорошенько отчитала, и тогда пришел этот молодой мистер Маунтли и сказал, что меня должны впустить, и я вошла. Я всегда считала его ветрогоном, пустышкой, но я никогда не забуду его доброты ко мне… «Войдите, миссис Кэн, — сказал он, — я позабочусь, чтобы вам не мешали, и вы можете приходить и уходить, когда вам угодно. Если вы не имеете на это права, то кто же его имеет?»