Чтение онлайн

Филиппа легла в постель, но не могла уснуть. А если Арчи умрет?.. Она не могла себе представить жизнь без него, и теперь она поняла, как сильно его любит, любит в нем что-то такое, за что она цеплялась, как маленький ребенок. Это не были ни его манеры, ни его веселость, ни отсутствие эгоизма и даже не его милая самоотверженная властность, которой он слегка бравировал, и, наконец, это не была его любовь к ней… Это было то, что она была ему так же необходима, как и он ей.

Однажды он сказал ей, крепко прижав свою руку к ее груди:

— Все лучшее, что есть во мне, это часть тебя. Вот почему я так люблю тебя.

Этой ночью, лежа в темноте и думая, что он может умереть, она поняла, что он говорил чистейшую правду. Если он умрет, то лучшая часть ее, наиболее жизненная, умрет вместе с ним.

Она погрузилась в тяжелую дремоту. В полусне ей мерещился только Арчи; она видела его улыбающимся ей, слышала его легкий смех, которым смеются влюбленные между поцелуями, приближая губы к губам возлюбленной, прижимаясь ими к завиткам волос, когда легкий горячий трепет исходит из каждого маленького корня; она видела его очень серьезным, она видела его разгоряченным от танцев, раздраженным тем, что ему жарко, слегка ругающимся; она чувствовала также, как он целовал ее за ухом, говоря:

— Мне кажется, что я целую лепестки цветов!

Она ощущала его поцелуи на своей шее и слышала, как он недовольно ворчал, когда ему мешали жемчуга… Он не мог спеть ни одной ноты, но однажды он разразился песней, и она хохотала над ним до слез — это было так смешно; а когда она дразнила его, говоря о его партнершах по танцам, он смотрел на нее, надув губы, стараясь не улыбнуться глазами, так похожий на недовольного мальчугана, которому делают выговор!

Ее душа и ум были полны воспоминаниями о нем, сверкающими, волнующими, нежными… Лежа, она без конца вспоминала и вспоминала, и знала, что если раньше этого не было, то теперь, наконец, ее душа всецело принадлежала ему.

В тот день, когда Нилон сломал себе ногу, Филиппа подумала, что случилось самое худшее, что могло быть, и ей казалось, что уже нет больше несчастий, которые бы еще могли свалиться на нее.

Зейдлера вызвали телеграммой в Вену, там свирепствовала эпидемия гриппа. А теперь она лишилась и Нилона, от доброты и одобрения которого она зависела даже больше, чем сознавала.

Новый доктор был стар, устал и равнодушен. Он должен был работать за троих, и эта работа и жара, и все, с чем ему приходилось сталкиваться, раздражали его; все это, во всяком случае, отрывало его от вполне заслуженного отдыха. Он щупал пульс Арчи, измерял температуру, качал головой, вздыхал и протирал термометр.

— Необходимо поднять его настроение, — сказал он авторитетно. — Мне не нравится его апатия. Это плохой признак.

— Что я должна для этого сделать? — спросила Филиппа.

Доктор взглянул на нее: красива, но резка… Странная раса эти англичане! Полное отсутствие утонченности и оригинальности! У этой молодой женщины был властный вид, которого он не любил, но который, как он знал, был свойственен англосаксам… и вообще он был равнодушен ко всему этому и, кроме того, он измучен усталостью… изнуряющая жара, половина больных с укусами или с нарывами, а другая половина — больные гриппом… и все вместе жалуются, и все чего-то требуют…

— Выздоровление от некоторых болезней, — сказал он прямо, — зависит от крови, от удаления яда из организма, короче говоря — от совершенно естественных причин. Физически ваш муж оправился от очень серьезной операции; он молод, у него здоровый организм, он все еще великолепного телосложения, но он ко всему апатичен. Если хотите, у него это в крови, хотя это больше зависит от состояния духа. Ему нужно что-нибудь оживляющее; надо заставить его понять, что он хочет выздороветь. Может быть, большое потрясение, которое было еще до операции, задерживает его выздоровление. Это возможно. Во всяком случае, мадам, вы должны принять все меры к тому, чтобы возбудить в нем интерес к жизни.

С этим он ушел. Воздух был тяжел и неподвижен; надвигалась гроза, мрачно охватывая склоны холмов; лист не шелохнулся на томившихся деревьях… Арчи лежал на кровати с закрытыми глазами, с сжатыми губами, неподвижный и совершенно апатичный.

Прошло пять недель после операции, и рана почти зажила; у него не было жара, он давно перестал чувствовать боль — но он не поправлялся.

Нилон говорил: время… потрясение…

Нилон успокаивал, слишком успокаивал, а этот старик сказал ей правду; Филиппа это знала.

Она подошла, села на кровать и сказала очень нежно:

— Арчи!

Он открыл свои голубые глаза; их взгляд был пустой, отсутствующий.

Филиппа взяла его ослабевшие руки и прижала их к своей груди.

— Мой любимый, прошу тебя, постарайся слушать… ты должен выслушать меня… Доктор, тот старик, который только что ушел, сказал, что ты не поправишься, если ты не будешь стараться. А ты не стараешься. Ах, Арчи… нет, нет, не закрывай глаза… слушай, слушай меня.

Но он уже снова погрузился в неподвижную дремоту.

— Ведь я люблю тебя, люблю тебя… — умоляла его Филиппа, и слезы из ее глаз катились на его бледное лицо.

Она опустилась на пол, стала на колени, прижав его руку к своим глазам, все время повторяя шепотом:

— Я люблю тебя, люблю тебя!

Она не слышала, как открылась дверь. Джервез остановился на пороге, в недоумении переводя взор от Филиппы к лежавшему на кровати Арчи, который немного открыл свои невидящие голубые глаза.

Джервез почувствовал щемящую боль, услышав ее нежный шепот, и ласково позвал:

— Филиппа!

Филиппа поднялась быстрым движением, которое он так хорошо помнил, и тогда только увидела его.

Она побледнела, секунду не двигалась, потом выпрямилась и положила руку Арчи на постель.

— Я писал, что приеду, — сказал Джервез.

— Я не получала вашего письма. — И, вспомнив, что у нее была пачка писем, которую она даже не распечатала, она добавила: — Видите, Арчи был так болен.

Джервез сделал слабый жест и спросил:

— Не выйдете ли вы со мной на несколько минут?