Чтение онлайн

Нередко Господь совершал чудеса в субботу, и этим временем совершения чуда и самим делом освобождения человека от болезни и греха являл покой (покой = «шаббат», суббота) Царства Божия, в который ввести может только Он Сам.

Синоптические Евангелия отмечают, что Господь часто требует веры человека для совершения чуда или совершает чудо, видя веру. Категорическое неверие жителей Назарета препятствует чудесам: «…И не совершил там многих чудес по неверию их» (Мф. 11: 54–58). «И не мог совершить там никакого чуда, только на немногих больных возложив руки, исцелил [их]» (Мк. 6: 5). «Щадя их, Он не творит чудес, дабы не послужили к большему осуждению их, как людей неверующих… С другой стороны, для чудотворений потребна, во-первых, сила творящего, во-вторых, вера приемлющих чудо. Поелику же здесь недоставало второго (из этих условий), то есть веры имеющих нужду в исцелении, то Иисусу не благопотребно было творить чудеса» [182] . В Евангелии от Иоанна, наоборот, вера нередко является следствием чуда (см.: Ин. 2, 3, 5, 9). К чудесам четвертого Евангелия в особенной степени может быть применено понятие «знамение» [183] : чудо не только как факт, но и особое свидетельство о Совершителе чуда сообщающее знание о Нем как о Боге, Подателе Жизни, Творце, Владыке над духовным и материальным миром и т. д.

Опираясь на слова Самого Христа, можно сказать, что самый главный смысл и назначение чудес – свидетельство о том, что Христос есть Сын Божий: «Дела, которые Отец дал Мне совершить, самые дела сии, Мною творимые, свидетельствуют о Мне, что Отец послал Меня» (Ин. 5: 36); «Если бы Я не сотворил между ними дел, каких никто другой не делал, то не имели бы греха» (Ин. 15: 24). Человеческий образ Мессии может смутить, но явление силы Духа Святого в чудесах и учении Сына Человеческого делает неверие неизвинительным: «И всякому, кто скажет слово на Сына Человеческого, прощено будет; а кто скажет хулу на Святаго Духа, тому не простится» (Лк. 12: 10).

Евангелисты отмечают, что непредвзятые свидетели чудес понимают, что равного Иисусу Назорею еще не было: «Многие же из народа уверовали в Него и говорили: когда придет Христос, неужели сотворит больше знамений, нежели сколько Сей сотворил?» (Ин. 7: 31). Особенно ясно это показывают чудеса в Евангелии от Иоанна, совершенные в ситуации полной безнадежности: дарование зрения слепорожденному, претворение воды в вино на браке бедных людей, дарование здоровья и жизни сыну царедворца [184] , чудесный улов рыбы после бесплодно проведенной ночи трудов, воскрешение четверодневнего мертвеца, исцеление парализованного в течение тридцати восьми лет человека. Христос во всех этих чудесах являет силу Божию: Он помогает людям, когда никто, кроме Бога, помочь не мог [185] .

Чудеса Спасителя обладали самодостаточной силой свидетельства о Нем как о Сыне и Мессии и не требовали дополнительного свидетельства от людей. Так, даже свидетельство Иоанна Крестителя о Нем умаляется сравнительно со свидетельским значением чудес: «Я не от человека принимаю свидетельство… Я имею свидетельство больше Иоаннова» (Ин. 5: 34, 36). Свидетельство, которое Господь категорически запрещал, – исповедание бесами: «В синагоге их был человек, [одержимый] духом нечистым, и вскричал: оставь! что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришел погубить нас! знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий. Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него» (Мк. 1: 23–25). Свидетельство «отца лжи» делает ложью даже правду, лишает ее доверия.

Не всегда желание увидеть чудо от Христа было хорошим желанием; в неоднократных требованиях иудеев дать им знамение (например: «И приступили фарисеи и саддукеи и, искушая Его, просили показать им знамение с неба» – Мф. 16: 1; см.: Ин. 6: 30) проявляло себя неверие: игнорируя чудеса Христовы в отношении других, они просили чуда по требованию. Логика понятная: ты Мессия? – докажи! Может, все твои чудеса – это фикция и совпадение; ты сделай что-то такое, что для меня будет убедительным. Эти просьбы не могут не напомнить искушение от диавола в пустыне: если ты Сын Божий, бросься вниз. Какое чудо убедило бы иудеев? Такое, которое отвечало бы их плотским представлениям о Царстве. Вспомните, вскоре после чуда насыщения пяти тысяч человек от Христа, сказавшего, что надо принять Его как Посланного Отцом, иудеи требуют знамения: «А какое ты нам дашь знамение?» (Ин. 6: 30), проявляют потребительское отношение к Богу, надеясь на постоянное получение манны, которую их отцы получали в пустыне: «На это сказали Ему: Господи! подавай нам всегда такой хлеб» (Ин. 6: 34). В другой ситуации Господь, творивший много чудес и знамений, подобные просьбы дать знамение отнес к проявлению подчиненности человека бесам: «Но Он сказал им в ответ: род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Мф. 12: 39).

Обычно вызывает недоумение, почему, несмотря на чудеса Христовы, «свои Его не приняли» (Ин. 1: 11). Реакция на чудеса и все служение Христово первосвященников, других членов Синедриона, фарисеев и книжников, как и прорывающаяся порой нездоровая эйфория простых людей, ждущих Мессию как земного царя (Ин. 6: 14–15), обнаруживает проблему неверия. Кажется, как можно не поверить свидетельству дел Христа? Ответ есть в самом Евангелии. Христос говорит иудеям, что они не принимают Его по той причине, что они грешники и нарушители закона, поэтому все их оценки и выводы продиктованы «образом мыслей о Боге и о всем духовном, заимствованном человеком из его состояния падения, а не из Слова Божия» [186] . Нераскаянная и прикрываемая лишь внешним благочестием греховность, успокоенность в грехе делает людей неспособными принять учение Христа и даже вызывает в них ненависть к несообразному их жизни учению и к Нему Самому: «…ищете убить Меня, потому что слово Мое не вмещается в вас» (Ин. 8: 37).

В беседе о равенстве с Отцом Христос указал на трагедию плотских людей: отсутствие в них истинного Богопознания, «признание правдой падшей человеческой правды и отречение для нее от правды Евангелия» [187] приведет к тому, что они примут дела диавола за дела Божии и признают антихриста, творящего многие эффектные чудеса, отвечающие греховным желаниям людей: «Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете» (Ин. 5: 43).

Древнее святоотеческое присловие говорит, что Бог не может спасти человека без участия самого человека; как нельзя насильно заставить полюбить. Господь не допускал в Своем служении насилия в деле веры, оставляя веру как дело Божие (Ин. 6: 29) на совести людей. И это еще одна черта служения Христова: «Он трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит» (Мф. 12: 20). Господь бережно относится к поврежденной грехом человеческой душе как хрупкому сосуду и ждет решения человека: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3: 20).

В Евангелии сохранено множество притч Христа и приточных речений, то есть кратких сравнений, например: «Вы – соль земли… Вы – свет мира» (Мф. 5: 13, 14). Притча – это поучение-загадка; в притче обязательно присутствует образ, что-то символизирующий. В части евангельских притчей есть довольно развернутый сюжет (например, притча о сеятеле, о закваске, притча о злых виноградарях, притча о мытаре и фарисее, притча о блудном сыне), в других притчах даются только характерные образы, находящиеся в определенных отношениях между собой (например, добрый Пастырь, овцы, волк, наемники и воры в притче о Пастыре добром в Евангелии от Иоанна; или связь лозы и ее ветвей в притче о виноградной лозе в том же Евангелии).

В греческой Библии есть два слова, употребляемых для обозначения того, что на русский язык и на славянский мы перевели бы как «притча»: «параболи, » (отсюда название такого образного выражения, как парабола) – сравнение, подобие, образ и «паремия, » – поговорка, пословица. В синоптических Евангелиях используется слово , в Евангелии от Иоанна – .

Почему Господь говорил притчами? Во-первых, это свойство восточного образа проповеди, Господь не отделял себя от семитского, восточного менталитета, Он в нем родился, в нем жил и в этом смысле для своих был своим. Притчи часто использовали и пророки, это библейская традиция. Многие евангельские образы являются ветхозаветными аллюзиями, легко опознаваемыми слушателями и составляющими, как выражаются лингвисты, «фоновое знание» [188] . Например, когда в одной из притчей Царствие Небесное уподобляется закваске, которую жена взяла и спрятала в трех мерах (сатах) муки, доколе не вскисло все (Мф. 13: 33), образ трех мер был хорошо знаком слушателям Христа: в книге Бытия описано, как Авраам спешит к Сарре и говорит: «Замеси три меры [саты] муки» (Быт. 18: 6). Жена из притчи явно перекликается в сознании иудеев, наизусть или близко к тексту знавших Писание, с супругой «отца всех верующих» (Рим. 4: 11) и невольно обращает мысли к значению этого образа.

Кроме того, Господь говорил притчами, «чтобы сделать свою речь более выразительной и запоминающейся, при помощи образов внушить им определенные вещи» [189] . Очевидно, что пересказать притчу о мытаре и фарисее легче, чем Нагорную проповедь или беседу о равенстве Сына и Отца, так как выразительный и знакомый образ, сюжетная история удобнее для запоминания. Но что важно: притча отнюдь не упрощает проповедь, не делает учение очевидным (иначе ученики не подходили бы к Христу и не говорили: мы ничего не поняли, разъясни). Притча – это прикровенное знание, символ [190] , который связывает разные планы бытия: мир духовный и мир земной. В этом отношении притча сопоставима с функциями оконного стекла: с одной стороны, оно соединяет нас с внешним миром, сообщает нам знание о том, что происходит за окном, а с другой стороны, отделяет от него. То есть функция символа двойственна – сообщить некое знание и в то же время сохранить это знание от чрезмерного дерзновения человеческого ума; символ дает возможность прикоснуться к тайне духовного мира, тайне богооткровенной и в то же время защищает ее. Притча – это и откровение, и препятствие. Проповедь в притчах защищает истину от поругания: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7: 6). Христа окружала толпа, в который были не только искренние, непредвзятые люди, но и те, кто искал, как бы уловить Христа в слове: «Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют; и сбывается над ними пророчество Исаии, которое говорит: слухом услышите – и не уразумеете, и глазами смотреть будете – и не увидите, ибо огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Мф. 13: 13–15). Понятно, что тот, кто хотел слышать, чье сердце было для Христа открыто и готово к вере, тому тайны Царства открывались и в приточном образе: «Кто имеет уши слышать, да слышат» (Мф. 13: 9).