Чтение онлайн

С тех пор о побеге больше никто не помышлял.

Да и потом, жизнь на перевоспитании куда лучше, чем в тюрьме. Ни от голода не страдаешь, ни от холода, воздух здесь влажный и душистый, будто свежий персик или груша в середине лета. И распорядок свободный: зимой греешься на солнышке, летом отдыхаешь на ветерке — конечно, в страду приходится поработать, зато между страдами живешь точно на каникулах. К примеру, я здесь могу гулять, дышать свежим воздухом, беседовать, играть в карты, спать и даже писать книгу. И если бы люди не твердили, что с одного му нельзя собрать шестьсот цзиней пшеницы, каждый смог бы читать то, что ему нравится. Думать, о чем нравится думать.

Но мы допустили ошибку. Повторяли друг за другом, что с одного му не собрать шестьсот цзиней пшеницы. И с тех пор все переменилось, мы посеяли такие перемены, от которых песчинка превратилась в камень, а легкий ветерок — в грозовой вихрь.

Видимое спокойствие вечера двадцать шестого декабря наполнено скрытым противостоянием и явной классовой борьбой между буржуазией и пролетариатом: на первый взгляд мажет показаться, что все заключенные следуют заданному курсу, занимаются трудовым перевоспитанием, но на деле под маской спокойствия буржуазия проклинает пролетариат и строит всевозможные козни. Взять, к примеру, молодую красавицу Пианистку: я заметил, что на полевые работы она проносит в кармане книгу «Дама с камелиями». Гимн падшим женщинам, реакционнейший роман, написанный в капиталистической Франции. Мало того что Пианистка не проявила сознательности и утаила контрреволюционную книгу, она смеет брать ее на полевые работы, в минуты отдыха скрывается от коллектива и с упоением читает буржуазный романчик, едва сдерживая слезы, да еще подолгу разглядывает иллюстрации с разряженной в пух и прах проституткой Маргаритой, — отсюда видно, насколько аморальным и идейно разложившимся элементом является Пианистка. Чтобы соблазнять мужчин, проститутка Маргарита украшала свои наряды цветами камелии. И в результате от нее всегда исходил аромат камелий, а от Пианистки всегда пахнет кольдкремом, запах которого ничем не уступает аромату камелий. Кудри Маргариты ниспадали на плечи пышным водопадом, и волосы Пианистки всегда распущены по плечам, совсем как водопад, а что это означает?

По моему мнению, наверху следует обратить особое внимание на поведение и поступки Пианистки, свидетельствующие о ее прогнившей буржуазной натуре. Недаром говорят, муравьиный ход может обрушить огромную дамбу. Нельзя допустить, чтобы подобные женщины, пропитанные мелкобуржуазным духом, разлагали коллектив зоны перевоспитания.

Наверху потребовали, чтобы я писал «Историю преступных деяний», чтобы стал глазами и ушами начальства на девяносто девятом участке, а взамен пообещали, что скоро я перекуюсь и отправлюсь домой. И я записываю все, что вижу и слышу, одни записи оставляю в столе, другие передаю наверх. Наверх я передаю свидетельства своей верности зоне перевоспитания, а себе оставляю материалы и заметки для книги, которую напишу, когда стану новым человеком. Не знаю, что для меня важнее, как не знаю, что важнее — жизнь писателя или жизнь его произведений. Во всяком случае, теперь я могу писать. Пока у других заключенных нет ни чернил, ни бумаги, я могу делать вид, что сочиняю революционный роман, а на самом деле писать «Историю преступных деяний», и пока наверху думают, что я пишу «Историю преступных деяний», я собираю материал и записываю наблюдения для будущего романа. На девяносто девятом участке я у Мальчика самый доверенный человек, Мальчик верит мне, как верит своим глазам, ушам и рукам.

Началась посевная.

Больше никто не повторяет, что с одного му земли не собрать шестьсот цзиней зерна. Больше никто не открывает свой поганый ученый рот, не вякает про дезинформацию, очковтирательство и лженаучность. Все говорят: «Наука — куча дерьма. Не хочешь измазаться в дерьме — закопай его поглубже».

Землю разделили между отрядами, по семь му на человека, каждому отряду досталось около двухсот му земли, состоящей из глины, песка и ила. Одни поля занимают не больше пяти му, другие раскинулись на несколько десятков, а то и на сотню му; рельеф здесь низинный, земля разделена водостоями, болотами, озерцами и мертвыми белыми солончаками. И пашни теснятся между болотами, озерами и солончаками, и бывает, что на двадцать ли вокруг не встретишь ни единой живой души. Чтобы управиться с посевной за неделю, четыре отряда девяносто девятого участка разделились на звенья по семь и по восемь человек, кто умел управляться с деревянной сеялкой, правил сеялкой, остальные вставали впереди и тянули сеялку за веревки. Раньше с одного му земли на девяносто девятом участке собирали двести цзиней пшеницы, а чтобы засеять один му, уходило сорок цзиней зерна, то есть примерно половина мешка. Сейчас урожай пшеницы должен составить шестьсот цзиней с одного му. Стало быть, и засевать землю надо гуще, теперь на один му уходит большой мешок в полторы сотни цзиней. Летняя жара с равнины отступила, но осенний холод пока не пришел ей на смену, с Хуанхэ летел шершавый ветер с щелочным привкусом глины и соли, и лица людей овевало прохладой, но впряженные в сеялку тела оставались горячими и мокрыми от пота, словно люди только что помылись и натянули одежду, забыв вытереться.

Наш отряд засевал поле в южном конце участка, треугольное поле в полсотни му посреди пустоши, сразу за солончаковым болотом окружностью в три ли. Поле вскопали, свежая земля сверкала на солнце красноватой желтизной, кругом раскинулись серые соленые пески, поросшие пырейником, и люди сеяли зерно, шаг за шагом тащили сеялку из одного конца поля в другой, а потом обратно, снова и снова, без остановки и отдыха переставляли ноги, но будто вовсе не двигались, а стояли на месте, как стая птиц, какая то ли летит по небу, а то ли висит неподвижно посреди бескрайнего простора. Я правил сеялкой — крестьяне говорят, для этого дела нужна сноровка. Но править сеялкой ничуть не труднее, чем писать книгу, следишь только, чтобы все четыре зубца уходили в землю на глубину двух цуней [7] , а оглобли смотрели наверх под углом в тридцать градусов, и пока люди впереди тянут сеялку за веревки, мерно потряхиваешь ручками, и семена сыплются по зубьям прямиком в землю. Прошли до конца поля, засеяли одну полосу. На четвертой полосе я правил сеялкой довольно уверенно, на восьмой появилась сноровка. Глядел на людей, шагавших впереди с накинутыми на плечи веревками, словно передо мной ослы, которые с шорами на глазах вращают мельничные жернова.

И погонщик спросил ослов:

— Устали?

А они ответили:

— Выходит, если с полсотни цзиней посевного зерна мы собирали двести цзиней пшеницы, то полторы сотни дадут шестьсот цзиней?

И погонщик сказал:

— Если пить хотите, остановимся у края поля.

А они сказали:

— Книги у нас забрали, давайте вечерами хоть в карты играть.

И погонщик сказал:

— Мальчик у нас хороший, не все книги сжег.

А они сказали:

— Говорят, пару дней назад на другом участке какой-то профессор придумал бежать, его поймали, натянули штаны на голову, выпустили в поле и велели считать звезды через штанины.

Мы засевали землю непрестанно с полудня и до самого вечера, под конец обмякли от усталости, словно тряпичные лоскуты, уселись отдыхать прямо на поле, разулись, вытряхнули из туфель землю. Вытряхнули землю вперемешку с кашей из раздавленных насекомых. Рассматривали друг у друга мозоли от веревок на плечах, прокалывали волдыри терновыми колючками, выпускали кровь, посылали небу сизые и красные стоны.

Паренек, который вызвался помогать Мальчику разыскивать книги в казармах, работал лаборантом на некой кафедре, его научного руководителя определили на перевоспитание, но тот сказал: я человек пожилой, мне на перевоспитание нельзя, ты мой ученик, вот и поезжай вместо меня. И Лаборант со слезами на глазах отправился к университетскому начальству. Ты уверен, что готов поехать на перевоспитание вместо своего профессора, спросили наверху. Лаборант кивнул: наставник — все равно что отец, как иначе его отблагодарить. И Лаборанта привезли на девяносто девятый участок, приписали к нашему отряду. Во время перерыва он пошел справить нужду к зарослям терновника на дальнем конце поля, устроил себе настоящее путешествие, но у самых зарослей вдруг замер на месте.

Вдруг пригнулся, нырнул в кусты.

И побежал обратно — тяжело дыша, точно скачущий олень. Прибежал, схватил меня за руку и снова понесся к зарослям терновника в восьми сотнях метров.

Я спросил:

— Что случилось?

— Увидишь, — ответил Лаборант. И лицо его багряно светилось, точно солнце, что клонится к горизонту. Для пущей резвости он разулся и держал обувь в руках, словно бежал запускать игрушечные кораблики, потом, запнувшись, выронил один башмак, бросил к нему второй и полетел дальше, будто сам превратился в башмак, который зашвырнули на край поля.

Не понимая, что произошло, люди побежали следом за Лаборантом, словно базарная толпа за вором. Вдруг Лаборант остановился, словно о чем-то вспомнил, и уставился на меня:

— Донесу на солагерника — получу месяц отпуска?

Я кивнул:

— Кто-то сбежал?

Лаборант осклабился:

— Хуже. — Потом обернулся и предупредил остальных: — Я первый увидел! Это моя заслуга, все слышали?

Договорив, он сделал жест, чтобы люди смолкли, и покрался дальше. Было начало осени, белые акации, вязы и кусты терновника посреди пустынной равнины напоминали клубы дыма, вдруг показавшегося из земли. Иссиня-черные, с приходом осени они вылиняли и пожухли, густая черненая зелень терновых кустов спадала, и плотные колючие заросли становились бледнее и реже. К густому аромату дикой зелени примешивался жухлый запах упадка. Терновые кусты в один и два человеческих роста высотой теснились, словно толпа на собрании. Люди старались не отставать от Лаборанта, следовали за ним, дружно прибавляя и замедляя шаг, и когда до кустов осталось совсем немного, Лаборант тихо остановился и задрал ногу, давая понять, что надо разуться. И люди разулись, подхватили свои башмаки и пошли босиком к терновым кустам.

Подобрались вплотную.

По-кошачьи обогнули кусты, которые места занимали не больше, чем наша казарма. Но за кустами ничего не увидели, кроме примятой травы. Кроме целой охапки сорванной травы, что лежала на земле, будто перина с отпечатками человеческих тел, да травянистого запашка, повисшего между кустами. Лаборант стоял над примятой травой, и лицо его затягивало тоскливой пустотой, перемешанной с густой, пышной досадой. Он наподдал травяной подстилке и выругался:

— Твою мать!

Профессора, преподаватели и прочие ученые люди выругались вслед за ним:

Твою мать!

И обратили взгляды вдаль, и увидели две сеялки и два звена заключенных из соседних отрядов — в лучах закатного солнца они засевали поле пшеницей, напоминая два стада ослов или быков, которые бредут по полю сначала туда, а потом обратно.

До самой темноты Лаборант никак не мог успокоиться, досада оттого, что он упустил любовников, лежала на его лице, точно кирпич из городской стены. Весь оставшийся день Лаборант был чернее тучи, с понурой головой тащил рывками свою веревку, и сеялка тряслась от этих толчков, будто сейчас подпрыгнет.