Чтение онлайн

Эта страсть еще боле чмъ пансіонская дружба служила связью между имъ и Гундуровымъ. Не мене пылко любилъ и молодой славистъ драмматическое искусство, но разумя его и выше, и глубже, и строже, чмъ это длалъ Ашанинъ, цнившій театральныя произведенія прежде всего со стороны изъ сценической удобоисполняемости. Серьезныя, поглощавшія почти все его время въ университет занятія по его спеціальности, и боязнь повредить скоморошествомъ своей молодой ученой репутаціи заставляли его налагать строгую узду на свои собственныя театральныя хотнія; но онъ понималъ Ашанина, онъ не разъ завидовалъ ему, его „безалаберной свобод“, при которой онъ, Гундуровъ, „еслибы былъ на его мст непремнно поставилъ бы на сцену Шиллеровскаго Валленштейна, Шекспировскія драмы!..“ Ашанинъ съ своей стороны находилъ въ этой любви Гундурова къ театру какъ бы оправданіе себ, и серьозяо иной разъ посл бесды съ нимъ возводилъ въ собственныхъ глазахъ свои упражненія перваго любовника на степень дйствительнаго дла… Онъ при этомъ былъ самаго высокаго понятія о способностяхъ, объ образованности Гундурова, глубоко уважалъ его мнніе, и любилъ его отъ всей души.

Онъ тотчасъ же со врожденною ему сообразительностью понялъ что этотъ отказъ Гундурову въ дозволеніи хать за границу, неудавшаяся его попытка найти себ другое дло, что весь этотъ разгромъ его лучшихъ, чистыхъ, законныхъ желаній припиралъ пріятеля его къ стн, оставлялъ его безъ выхода, — но что теперь, сейчасъ, „ничего съ этимъ не подлаешь, никакой изводяшей звздочки на неб не высмотришь.“ Теперь представлялась одна задача: не дать объ этомъ пока думать Гундурову, вызвать его на время изъ подъ гнета впечатлній вынесенныхъ имъ изъ Петербурга, — словомъ, говорилъ себ Ашанинъ, припоминая чью-то шутовскую выходку: „коли безъ хлба, такъ дать хоть маленечко пряничкомъ побаловаться.“ Пряничекъ этотъ тотъ часъ-же представился Ашанину во образ любительскаго спектакля, — единственное „балованье себя“ на которое могъ согласиться Гундуровъ, — спектакль гд бы пріятель его могъ сыграть „хорошую“, любезную ему роль, въ которую онъ „ушелъ бы весь, ушелъ это всей этой петербургской мерзости.“ А тутъ и случай выходилъ такой великолпный: княгиня Шастунова, съ которою Ашанинъ познакомился зимою, и въ дом которой часто бывалъ, затвала у себя въ деревн, спектакль, въ которомъ собирались участвовать вс почти состоявшіе тогда въ Москв на лице актеры любители. Оказывалось при этомъ что имніе Гундурова, куда онъ узжалъ въ тотъ же день, и Сицкое Шастуновыхъ находились въ томъ-же узд, въ какихъ нибудь пятнадцати верстахъ разстоянія, что кром того существовали даже старинныя добрыя отношенія между теткою его пріятеля, Софьею Ивановною Переверзиною, и владльцами Сицкаго…. „Да это сама благоволящая къ теб судьба такъ удачно устроила, горячо доказывалъ Ашанинъ; вдь подумай, Сережа тамъ можно будетъ Гамлета поставить!..“

Онъ попалъ, что говорится, въ самую жилку. Выйти, попробовать себя въ Гамлет,- какъ пламенно мечталъ объ этомъ Гундуровъ въ оны дни! Во всей человческой литератур онъ не признавалъ ничего выше Гамлета, ни одно великое произведеніе такъ глубоко не „забирало“ его. Онъ зналъ наизусть всю роль датскаго принца и бывало, увлекаясь до слезъ, читалъ ее въ свободныя минуты Ашанину и общему ихъ пансіонскому товарищу, Вальковскому, бдному и малообразованному чиновнику какой-то палаты, но который опять таки былъ дорогъ Гундурову вслдствіе уже совершенно фанатической любви своей къ сцен…

Къ тому же, поддавался молодой человкъ на доводы пріятеля, ему теперь дйствительно нужно разсяться: вдь „съума же можно сойти вертясь, какъ блка въ колес, все на той же мысли: что я съ собой буду длать?…“ Гундурову было двадцать два года:- „не пропадать же въ самомъ дл!“ подсказывала ему его здоровая, склонная къ энтузіазму натура… Кончилось тмъ что онъ принялъ предложеніе Ашанина довести его къ Шастуновымъ въ Сицкое, по дорог къ себ въ деревню, гд ждала его тетка, воспитавшая его, и къ которой онъ былъ горячо привязанъ, — „а тамъ увидимъ… смотря какъ… я не отказываюсь, но и…“

Ашанину ничего боле не нужно было. Онъ мигомъ собрался, — и друзья наши, пообдавъ въ Троицкомъ трактир и выпивъ, по предложенію Ашанина, бутылку шампанскаго „во здравіе искусства,“ выхали, не теряя времени, изъ Москвы.

Они теперь были отъ нея уже довольно далеко; солнце быстро склонялось на западъ…

— Эта твоя княгиня, заговорилъ опять Гундуровъ, — вдова, должно быть, князя Михаила Васильевича Шастунова, что посланникомъ гд-то былъ. Онъ вдь умеръ?…

— Два года тому назадъ. Онъ оставилъ дочь и сына мальчишку. Они вс, съ князь Ларіономъ, жили потомъ въ Италіи, а ныншнюю зиму провели въ Москв. Княжн Лин минетъ 19-ть лтъ; ее вывозили въ свтъ зимою, но она, говоритъ, на балахъ скучала. Я имъ и предложилъ „театрикъ,“ какъ выражается Вальковскій….

— Ахъ, что Вальковскій, гд онъ? прервалъ Гундуровъ.

— У нихъ теперь, въ Сицкомъ, — я его познакомилъ, — съ недлю какъ туда ухалъ съ декораторомъ, полотномъ, красками, и цлою библіотекою театральныхъ пьесъ, которыя какъ-то умлъ добыть изъ Малаго театра.

— Онъ все тотъ-же?

— Неизмненъ! молвилъ, разсмявшись красавецъ;- все также грубъ, таже рожа сорокалтняго верблюда и кабаній клыкъ со свистомъ, и таже страсть съ этою рожей играть молодыя роли!.. Студента Фортункина мечтаетъ теперь изобразить въ Шил въ мшк не утаишь. Можешь себ представить какъ милъ будетъ въ этомъ!..

— И ты думаешь, началъ помолчавъ Гундуровъ, — что Гамлета дйствительно можно будетъ поставить?…

— Еще бы! Какъ разъ по вкусу хозяйки! Она, видишь ты, непремнно хочетъ „что-нибудь классическое, du Moli`ere ou du Shakespeare, говоритъ, все равно, только que ce soit s'erieux.“ Она, сказать кстати, молвилъ разсмясь Ашанинъ, — княгиня-то Аглая, — глупа какъ курица, а къ тому съ большими претензіями. Ей смерть хочется чтобы принимали ее за прирожденную большую барыню, а, на ея бду, рождена она Раскаталова, дочь милліонера-откупщика, и рожденіе-то ея, несмотря что она всегда въ свт жила, и даже посланницей была, нтъ, нтъ, да и скажется… Иной разъ вслдствіе этого у князь Ларіона вырываются жесткія слова по ея адресу.

— А что онъ за человкъ самъ? спросилъ Гундоровъ, — въ дтств онъ мн представлялся всегда какимъ то очень важнымъ и суровымъ…

— Онъ настоящій баринъ, и рдко образованный человкъ! Онъ, вдь ты знаешь, занималъ большіе посты, за границей и здсь; долго въ большой сил былъ, говорятъ. Два года тому назадъ, въ 48-мъ году, онъ попалъ въ немилость, и вышелъ въ отставку. Въ тоже время умеръ его братъ; онъ ухалъ къ его семейству, въ Италію, — и вотъ съ тхъ поръ живетъ съ ними Онъ, кажется, княжну очень любитъ, но любезную невстушку, видимо, въ душ не переноситъ!.. И понятно: его барской брезгливости долженъ быть нестерпимъ этотъ — какъ бы теб сказать? — этотъ душокъ Раскаталовскаго подвала, пробивающій сквозь ея англійскій ess bouquet… Къ тому-же… Они, надо теб сказать, съ братомъ, въ молодости, — теб врно разсказывала Софья Ивановна? — очень сильно прожились… Шли они по служб очень быстро, состояли при граф Каподистріа, въ дипломатической канцеляріи самого Императора Александра, здили съ нимъ въ путешествія, на конгрессы, — и везд жили барами, игру большую вели… А тутъ еще Байронъ со своею свободою Греціи;- филеллинами они были, жертвовали, говорятъ, на это несмтными деньгами… Старикъ отецъ ихъ, Екатерининскій генералъ-аншефъ, другъ князя Потемкина, съ своей стороны счета деньгамъ не зналъ. Словомъ, распорядились они втроемъ такъ прекрасно, что все ихъ Шастуновское княжество съ молотка бы пошло, еслибы князь Михайло, по приказанію отца, не женился на распрекрасной Агла. Ея милліонами все было выкуплено; но и она, не будь глупа, хотя и была какъ кошка влюблена въ мужа, а это его и князь-Ларіона имніе — старикъ князь тутъ-же кстати и померъ — выкупила все на свое имя. Мужъ такимъ образомъ очутился по состоянію въ ея зависимости, а князь Ларіонъ остался бы, почитай, безъ гроша, если бы не наслдовалъ полуторы тысячи душъ отъ матери, которая не жила съ его отцемъ и умерла католичкой въ какомъ то монастыр въ Рим… Князь Михаил жена его, говорятъ, внушала полное отвращеніе, тмъ боле что она всю жизнь преслдовала его своими нжностями…. Все одно что меня моя покойница, комически вздохнулъ красавецъ, — съ тою разницею только что моя просто пла мн: „люби меня, люби меня!“, а Аглая своему мужу припвала еще къ этому: „я любовь твою купила“, и никакъ не хотла помириться съ тмъ что этотъ купленный ею товаръ никакъ не давался ей въ руки… А князь Михайло былъ, говорятъ, человкъ прелестный, необычайно счастливый въ женщинахъ. Аглая бсилась, умирала отъ ревности, чуть не по начальству жаловалась, всячески компрометировала своего мужа. Долгое время, говорятъ, супружество ихъ было адъ сущій… Но года за два до смерти онъ вдругъ измнился, впалъ въ haute d'evotion, какъ это было съ его матерью, и сблизился съ женой христіанскаго смиренія ради…. Ну, съ князь Ларіономъ — другая псня! засмялся Ашанинъ;- передъ этимъ сама она должна смиряться…

— Они что-же, въ Москв теперь станутъ жить по зимамъ? заинтересовался Гундуровъ.

— По невол! Княгин-то смерть хочется въ Петербургъ, — да не ршается. Князь Ларіонъ ни за какія сокровища не подетъ теперь въ этотъ „ефрейторскій городъ“ — какъ онъ однажды выразился при мн; — ну, а одной ей тамъ поселиться, — не выходитъ! Личныхъ связей у ней никакихъ тамъ, разумется; къ тому же съ замужества все за границей жила; кто ее тамъ изъ Петербургскихъ въ Ганновер помнитъ! Богата она очень, могла бы домъ открыть… Но, первое, денегъ она безъ особаго разсчета кидать не любитъ; а затмъ, деньгами Петербургъ не удивишь, надо тамъ еще чего-то, — и она это хорошо понимаетъ. Что въ Петербург за открытый домъ, куда Дворъ не здитъ? Ну-съ, а этого она могла бы достигнуть единственно чрезъ князя Ларіона, если бы онъ былъ въ прежнемъ положеніи. Вотъ она и молится о немъ денно и нощно: „пошли ему Господи поменьше гордости, а свыше побольше къ нему милости,“ — и въ ожиданіи исполненія желаній, возитъ скрпя сердце дочь въ Московскій свтъ, который почитаетъ нестоющимъ вниманія уже потому что „dans tout Moscou, говоритъ она, il n'y a pas l'ombre d'un женихъ pour ma fille…“

— Удивительный ты человкъ, Ашанинъ, замтилъ, улыбаясь его спутникъ, — чтобы про каждаго, куда только вхожъ, всю подноготную разузнать!

Ашанинъ весело пожалъ плечами:

— И не стараюсь, само какъ-то въ уши лзетъ. У Шастуновыхъ живетъ одна немолодая особа двическаго званія, Надеждой едоровной Травкиной прозывается, весьма не глупая и, знаешь, этотъ особый родъ старыхъ двъ: иронія снаружи, и тщательно скрываемая, безконечная сентиментальность внутри… Она князю газеты читаетъ, и пользуется вообще извстнымъ значеніемъ въ дом… На первыхъ же порахъ моего знакомства съ ними сталъ я замчать что она по мн втайн млетъ, — такое ужь у меня счастіе на этихъ особъ! — и Ашанинъ поднялъ глаза къ небу… Что же однако, думаю, пусть себ млетъ, меня отъ того не убудетъ. Сталъ я ее, знаешь, поощрять. Она мн всю закулисную про этотъ домъ и выложила… И вотъ эту самую Надежду едоровну, заключилъ онъ, — я заставлю теперь королеву Гертруду сыграть; отлично сыграетъ, ручаюсь теб!..

— А Клавдіо кто бы могъ? заволновался опять Гундуровъ.

— Разумется, Зяблинъ. Такъ и смотритъ театральнымъ злодемъ!

— Ты Лаерта?

— Или Гораціо, мн все равно. Пусть Лаерта лучше сыграетъ Чижевскій, — онъ съ жаркомъ актеръ. А мн роли поменьше учить!..

— Вальковскій Полонія!

— Не выгоритъ у него, боюсь, закачалъ головою Ашанинъ;- онъ его сейчасъ шаржемъ возьметъ… А тамъ у нихъ, слышно, есть мстный актеръ превосходнйшій, — исправникъ, Акулинъ по фамиліи отставшій кавалеристъ; такъ вотъ его надо будетъ попробовать. Дочь у него также отличная актриса, говорятъ, институтка Петербургская, — и съ прелестнымъ голосомъ, хоть оперу ставь, говорятъ…