Чтение онлайн

Опять мои мысли ушли от голосов лежавших рядом людей: думалось о том, как прав был Достоевский, когда в «Братьях Карамазовых» говорил о том, что люди не умеют распоряжаться своей свободной волей и только и мечтают, кому бы ее отдать! — партии, религии, вождю... И вот результат — власть в руках негодяев. Ведь мерзавцы так легко объединяются и находят друг друга, а люди порядочные ужасно разъединены.

— Подхожу я к пароходу и вижу, — говорил опять Виктор — выгружают свежую партию сотрудников КГБ. Спрашиваю: зачем их так много? Отвечают: пробовали посылать на Красногавайские острова марксистскую литературу — не помогло. Привезли авторов. Иду по улице, вижу — обезьяны в очереди стоят за бананами. И одна другой говорит: «Где это вы, Обезьяна Ивановна, такой настоящий обезьяний мех себе достали?»

Хохот покрывал импровизацию Виктора. «Что за неистощимый запас жизни у этого человека?» — думал я.

День был на исходе, и мы осторожно вылезли из укрытия. Оставшись наедине с Витей, я начал исподволь расспрашивать его, какие он видел за четыре года в лагере побеги?

Услышанное было малообнадеживающим: как правило, КГБ знал о побеге еще до его совершения, а ушедших почти всегда привозили в лагерь. И если их брали не в городе, а в тайге, то убивали, а трупы клали на два-три дня у вахты, чтобы все их видели при выходе на работу и при возвращении. Но год назад был побег удачный. Пять человек сделали фальшивую торцовую стенку товарного вагона с ручками на внутренней стороне и, разгрузив вагон с кирпичами, поставили внутрь эту стенку и сами стали за нее, держась руками за внутренние ручки. Пришли надзиратели, посмотрели внутрь вагона, увидели, что он пустой, и паровоз вывез его за зону, на железную дорогу. И ребята ушли. Когда же вечером уводили заключенных с работы, то не досчитались одной «пятерки» и решили, что ошиблись в счете. Но ночью в зоне тоже не хватило «пятерки». Тут уже заволновалось начальство, но лишь к утру установили: побег! Таким образом, у ушедших были почти сутки спокойной поездки, и они ушли.

Я внимательно слушал. Жить здесь я не собирался.

На разводе следующего дня я попал на работу по расчистке дороги от льда и к полудню был уже не в силах поднять лом. И в это время увидел рядом с собой насмешливое и злобное лицо в лагерной шапке:

— Что, жидовская сволочь, учишься работать в первый раз в жизни?

Не думая ни о чем, я ударил мерзавца ломом по голове, и он упал. Ко мне подбежали какие-то заключенные, и один из них сказал:

— Ты лучше уходи в барак; ты же коменданта грохнул — беги, пока тебя его «шестерки» не зарезали.

Я ничего еще не соображал, и меня увели. Через несколько минут пришел кто-то из работавших со мной:

— Ну, браток, ты его не добил, только оглушил. Теперь тебе точно хана.

Я и сам понимал это, но не знал, что делать. Однако перед съемом с работы я узнал спасительную новость: какие-то враги коменданта, давно за ним охотившиеся, улучили момент, когда тот вошел в уборную, и, кинувшись с топором, зарубили его. Так пришло для меня неожиданное избавление.

Утром вся толпа на разводе гудела, но теперь не от возбуждения резни и драки. Из уст в уста передавалась потрясающая новость: на вахту вызвали одного заключенного и объявили ему, что он освобождается!

Черно-серая масса зэков в коридоре из колючей проволоки оживленно и недоверчиво обсуждала новость: это был первый за многие годы случай освобождения из лагеря в связи с пересмотром дела и реабилитацией. До этого «освобождали» следующим образом: когда кончался тюремный срок, то увозили по этапу в «воронке» и «вагон-заке» под конвоем с собаками и пулеметами в глухую тайгу Сибири или в пески Казахстана, в ссылку на определенный срок или просто на поселение, то есть бессрочно; а на месте ссылки ты должен был жить под гласным надзором спецкомендатуры КГБ, без паспорта, отмечая свой «волчий билет» еженедельно. И если не пришел на отметку — это побег, новый тюремный срок.

Вот почему так удивленно шумели эти люди. Освобождался пожилой человек, сапожник. Но это был сапожник из Кремля: он шил обувь для членов правительства, кому-то не угодил, поругался с начальником своей мастерской, напился пьяным и обругал матом кого-то из «высокой клиентуры» — вполне достаточно, чтобы послать его на 25 лет в лагеря. Но не то было важно, что освобождали ни в чем не повинного человека — всех удивляло, что есть сам факт освобождения! — люди здесь давно привыкли к тому, что сидят ни за что: произвол властей и КГБ был явлением привычным и естественным.

Но освобождение — освобождением, а развод — разводом. Привели нас в строительную зону, и попал я на рытье котлована. В России почему-то все земляные работы ведутся зимой, когда земля замерзает на много метров вглубь.

И вот нам выдали ломики, кайла, железные клинья, молоты и показали, где долбить мерзлоту. Ломик отскакивал от земли, как от железа. Опытные зэки уже собирали по зоне дрова, стараясь украсть сухие доски и бревна, так как специальных дров не было; зажглись костры на том месте, где полагалось копать: земля чуть оттаивала, ее выдалбливали, а в яме опять разжигали костер. Но кое-кто делал и другое: в землю вбивали металлические клинья, соединяли их с электропроводом и, без ведома начальства, подключали эту «электроземляную» сеть к силовой электросети зоны. Земля, когда сквозь нее шел ток, прогревалась; такие «прогревалки» оставляли тайно на всю ночь, и можно себе представить, сколько электроэнергии уходило на это...

Пока горели костры, мы забирались в построенные зэками временные сарайчики, в которых стояли печи, сделанные из цельных железных бочек и раскаленные докрасна тем же строевым тесом. Там люди курили, сушили одежду, грелись, так как на улице было все время около 40° ниже нуля.

Правда, курить всегда было нечего, и жадные глаза сопровождали каждую затяжку махорочной козьей ножки. Никто никогда не курил один: если только счастливец имел «закрутку» махорки, то не успевал он зажечь ее, как рядом раздавалось: «Первый просил!». «Второй просил!» — и жалкую сигарету из махорки досасывали, обжигая пальцы.

На работе я оказался рядом с молодым еще человеком, черты лица которого были явно изменены голодом — все в этом лице было заострено или вдавлено. Мы постепенно разговорились и познакомились.

— Гриша Березкин, еврейский поэт, уцелевший, — отрекомендовался он.

Я попытался выяснить судьбу еврейских писателей и поэтов, — их уничтожили без суда и следствия, и среди них были Перец Маркиш, Бергельсон... Но Гриша с ними не встречался.

Во время перекура у меня появился еще один знакомый. «Гриф», — коротко отрекомендовался он. Этот еврей был вывезен из Польши, когда СССР и Гитлер поделили ее; потом я встречал еще сотни и сотни евреев из Польши...

Ко мне подошел Виктор.

— Мы здесь на этой долбежке котлована загнемся, это ясно. Давай попробуем попасть в бригаду монтажа электростанции?

— А как это делается? — удивленно спросил я.

— Вообще-то запрещен всякий переход из бригад. Но я слышал, что ищут специалистов-электриков. Вот и надо им внушить, что мы те, в ком они остро нуждаются.

— Но я в этом деле ничего не понимаю.

— Ничего. Говорить буду я, у меня в запасе есть несколько терминов, вроде «шинный мост», — сверкал на меня Виктор улыбкой во весь рот. — Идем!

Мы пришли к какому-то бараку, где, по словам Виктора, сидел главный инженер, и, постучав, вошли в дверь прокуренного кабинета.

— Мы — электрики, работавшие на монтаже, — без предисловия начал Виктор, обращаясь к какому-то штатскому человеку, сидевшему за столом. — Если вам нужны люди, то запишите нас.

Инженер начал задавать Виктору вопросы, с которыми тот неплохо справлялся, но в это время без стука открылась дверь и ввалилась целая группа офицеров КГБ и надзирателей. Во главе группы шел генерал, начальник всего Управления лагерей.