Чтение онлайн

Когда воспитатель ушел, я подумал: на воротах лагеря висит громадный плакат: «Честный труд ведет к свободе!» и это лишь перевод того лозунга, который был в гитлеровских концлагерях — «Arbeit macht frei»... Как не понимают сами офицеры ужаса этого сопоставления?!

Со дня на день росла наша группа для будущего побега, нужно было продумывать детали предстоящей работы, план выноса одежды из жилой зоны в рабочую и многое другое.

Кроме Виктора и меня, в нашей группе был Семен Кон — офицер, еврей, избивший своего командира за антисемистскую выходку и поэтому осужденный как террорист; друзья Виктора — Бондарь и Цыганков и поляк — офицер Станислав Янковский. Кроме того, я пригласил молодого украинца, силача, партизана Димитрия Плюту.

Место, которое я облюбовал, было в десяти метрах от забора, за ним, на свободе, была заброшенная нефтебаза, а дальше — городская улица рабочей окраины Омска. У нас в зоне в этом месте проходила траншея не менее пяти метров глубиной, в ней уже были уложены какие-то трубы. В одном месте на траншею положили штабеля досок, они закрывали ее сверху от просмотра на целых 20 метров. Прокопать надо было 30-35 метров под запретзонами и шоссейной дорогой.

Землю от подкопа можно было оставлять в траншее под досками. Сложно было достать инструмент, свет, воздух. Но мы решили идти в открытую: вся наша группа сидела около траншеи с лопатами, взятыми в бригаде, а двое посменно работали. Проходящим товарищам и надзирателям мы говорили, что нас поставили засыпать траншею; это мы тоже делали, чтобы создать видимость работы.

Но однажды утром ко мне подошли Бондарь и Цыганков: «Абрагим, спешное дело. Мы сейчас уходим. Не спрашивай, как, место только для двоих».

Обнялись мы, и ушли они. Может, на свободу, может быть, на смерть?

Вечером на съеме двоих не досчитались. Пересчитали. Двоих нет. Дали тревогу. В зоне по картотекам установили: нет Бондаря и Цыганкова. Я рассказал ребятам, в чем дело, и мы, конечно, решили продолжать сами, впятером.

Через две недели, когда у нас работа была почти окончена: прекратился в подкопе гул от проходящих над головой автомашин, а значит, мы под нефтебазой, — меня до рассвета разбудил парень, которого я до этого знал только по внешности и по имени — Костя. Он кончал срок и работал ночным электриком в рабочей зоне без конвоя.

— Абрагим тебе привет, выйди ко мне.

Я оделся и вышел во двор.

— От кого привет?

— Привет от Бондаря и Цыганкова.

Я опешил и молча ждал. Электрик продолжал:

— Ночью иду я по зоне среди больших ящиков с механизмами около столовой, знаешь? И вдруг две тени, мимо меня. А у меня фонарик был, я на них — свет, а они на меня — с ножами. Я сразу сообразил, кто это, и уж сам не знаю, почему, успел сказать: «Я от Абрагима!» Это Бондарь был и Цыганков. Им уйти не удалось, они «заначились», спрятались в какой-то трубе и сейчас голодные и простуженные. Просили они тебя «калики» (медикаменты) достать и пожрать принести. Что принесешь, положи под первый от столовой яшик с механизмами.

И электрик ушел. А я остался в раздумьи. Ведь теперь на мне ответственность, страшная ответственность: надо кормить ребят; и если они попадут в руки КГБ, то подозрение прежде всего ляжет на меня. И уходить мне теперь нельзя, пока не уйдут они. А уйти они могут не раньше, чем через две-три недели: в таких случаях конвой вокруг стройзоны не снимают ночью примерно в течение месяца, а то и двух.

И ребятам всем говорить нельзя; я решил сказать Плюте и Виктору и с ними вместе носить еду в стройзону. Это было очень трудно, так как КГБ хотел пресечь возможный перенос продуктов беглецам, и на утреннем шмоне у нас уже специально искали хлеб или иные продукты.

Целый месяц мы изощрялись и ежедневно носили еду ребятам; приходилось отдавать им часть обеда, получаемого в стройзоне, — кашу. А беглецы, к этому времени, переселились: они очень аккуратно оторвали две доски в том ящике, под которым мы ставили пищу, влезли в него и закрыли доски; ящики эти были громадные, по 4-5 метров в высоту и столько же в ширину; в них были привезены части электротурбин для ТЭЦ, которую мы строили. О том, что ребята там, мы узнали очень просто: принося еду, мы садились около ящика втроем, закуривали, начинали разговор и, когда видели, что никого нет рядом, ставили еду глубоко под днище ящика, стоявшего на подложенных бревнах; в один из таких приходов ребята и окликнули нас.

Мы ходили, как потерянные, не зная, как найти выход из положения: ребят бросать было нельзя, а медлить с побегом было тоже опасно. А тут еще начальство лагеря почему-то начало ко мне придираться: дважды меня почти ни за что сажали в карцер и, наконец, перевели в специальную штрафную бригаду, ходившую в стройзону под особым конвоем. Что-то явно надо было предпринимать. Но что?..

Мысль о выходе из создавшегося положения с побегом зрела у меня постепенно, неосознанно, но решение выкристаллизовалось в несколько минут. Правда, оно больше походило на приключенческий киносценарий, но вся наша жизнь была страшным сценарием.

В лагере уже многие месяцы ходил слух — «параша» — что КГБ заслал во все лагеря своих крупных сотрудников для выяснения настроений заключенных: ведь к этому времени поговаривали о 90-40 миллионах арестантов, и цифры эти выглядели реально. И вот, КГБ, якобы, хотел проверить настроения этой массы. Но эти сотрудники, как говорили, приезжали без ведома лагерного начальства и их считали обычными политзаключенными. Собрав нужные сведения, эти секретные агенты уезжали также тайно — этап увозил их в Москву. А в нашей штрафной бригаде были два явных мелких стукача: одного я проследил — он шептал что-то надзирателю за углом барака в стройзоне, а второй тоже выдавал себя своим поведением. Оперуполномоченный хотел видеть своих людей и для этого придумал еженедельный вызов всей нашей штрафной бригады: нас вызывали к нему поодиночке в кабинет, находившийся в стройзоне: каждый был по пяти минут. Что говорили стукачи, мы не знаем, а я по опыту убедился, что процедура очень упрощена и сводится к тому, чтобы продержать тебя пять минут.

— Ну, ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — говорил капитан Кузнецов, когда я входил и останавливался у порога: к столу подходить запрещалось — нас боялись.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Не знаю.

— Врешь, знаешь! Я ведь о тебе все знаю! Все знаю!

— Ну, это дело ваше.

— Да, мое. Вот я и знаю все твои мысли, знаю, с кем и о чем говоришь! Ну, отвечай!

— Мне нечего говорить.

— Ты еще заговоришь у меня!

Такой запугивающий и, в общем-то, бессодержательный разговор шел пять минут, потом капитан смотрел на часы и говорил:

— Иди пока!

И вот, однажды мы сидели с Витей и Семеном, пришедшими навестить меня, когда мы всей бригадой ожидали вызова к оперуполномоченному. Мы сидели и говорили все о том же: как помочь Бондарю и Цыганкову, как развязать себе руки для собственного побега?

И вдруг весь план возник у меня в голове: вначале основная идея, а потом и детали. Несколько минут я сидел, ошеломленный простотой и привлекательностью идеи, а потом рассказал ее друзьям. Оба с сомнением покачали головами.