Четвёртое крыло для бабочки
Шрифт:
От удивления перехватило дыхание. Майя ожидала, что везде сующая нос мама уже давно всё переделала по своему вкусу. Ей никогда не нравились ни книжный шкаф, занимающий полкомнаты, ни картины с цветами, хаотично развешенные по стенам, ни заяц – «кривоухий уродец», как называла его мама. Но сейчас все эти вещи находились на своих местах, словно комната попала в петлю времени после ухода хозяйки. Зависла в пространстве, закупорилась от внешнего влияния.
Ощущая лёгкую грусть, Майя поймала себя на мысли, что иногда, как бы не отрицала, всё равно жалела о ссоре с родителями. Возможно, в подростковом возрасте всё виделось в слишком ярком цвете, и мамина критика была лишь своеобразным проявлением заботы, а не деспотичным навязыванием своего мнения.
Ещё раз скользнув взглядом по комнате, Майя заметила единственное изменение: на кресло накинули незнакомый ей красный флисовый плед. Видимо, всё-таки в комнату иногда заходили.
«Для чего? Поностальгировать? – С силой выдворив из сердца затеплившуюся надежду, Майя фыркнула: – Скорее чтобы показать потенциальным арендаторам».
Майя заметила стоящий на подоконнике кактус и широко улыбнулась.
– Эй, ты меня слышишь? – Тихонько постучав в окно, она окликнула растение: – Кактус!
– Да слышу я, – буркнул кактус. Голос его звучал приглушённо из-за толщи стекла. – Чего надобно?
– Да ничего, – растерялась девушка. – Просто хотела спросить… Ну, как дела, к примеру.
– Как сама думаешь? Бросила меня, уехала, а теперь «как дела»? Тоже мне!
Майя почувствовала укол совести.
– Прости… Не могла же я тебя забрать с собой! К тому же, ты привык…
– Ещё чего выдумай! – Кактус был непреклонен. – Сплошные отговорки. Ничего, и без тебя справился. Выжил. Не засох. Тоже мне. Ух, как кольнул бы иголками!
– Получил бы в ответ, – не сдержавшись, парировала Майя. «Интересно, у него всегда был такой характер?», – задумалась она на мгновение, но вслух лишь пригрозила: – У меня теперь они тоже есть.
– Да слышал уже. Все болтают, даже декабрист проснулся. Почуяли вмешательство. Насторожились. Беде быть, точно говорю. Нельзя вам, людям, с Матерью вровень вставать! Ну, раз сама она решилась, то так тому и быть. Не нам на её волю сетовать. Только вот…
– Что?
– Ты ими, иголками-то, пользоваться-то научись сначала, прежде чем угрожать. Тоже мне.
Майя почувствовала, как нарастает отступившая ненадолго паника, и рассердилась. Вероятнее всего – на себя.
– Научусь! Что ж, надеюсь, это не иглы делают тебя злым. Не хочется, знаешь ли, стать такой же.
– Тоже мне! – откликнулся кактус. – Может, и не помешало бы… Ну, ладно уж. Чего хотела-то? Зачем сюда лезешь? Тоска заела?
– Иглы разорвали одежду. Хотела взять старую…
– А чего не через дверь?
– Не хочу! – Майя поджала губы, решив, что не обязана оправдываться.
– Твоё дело, тоже мне. Не нам судить, кто чего сделать захотел. Только вот одежды тут давно нет.
– Как это «нет»?
– Так родительница твоя ещё много лет назад собрала и отдала кому-то. Говорила, что носить такое – блажь и ересь, подобное только нищим и сгодится. И что дома она это держать не будет, мол, когда вернёшься, купит нормальные, порядочные вещи. Приличные. Всё. Ничего больше не сказала. Хорошего, то есть.
Надежда, что отношение к матери было предвзятым и ошибочным, лопнула как мыльный пузырь, окатывая ледяной волной злости. И в то же время Майя почувствовала ни с чем не сравнимое облегчение: сделанный много лет назад выбор оказался правильным.
Ничего не ответив кактусу, Майя направилась к краю крыши. Голосов слышно не было, значит, никто из дома не выходил.
Хотелось покинуть это место как можно скорее, и девушка, игнорируя решётку для клематиса, решительно прыгнула в снег. Как делала много лет назад.
Майя пригнулась и проследовала к калитке, от холода уже не ощущая рук. Внимание привлекла покачивающаяся на бельевой верёвке нежно-розовая кофта, принадлежащая, судя по всему, матери. Рядом висели чёрные папины джинсы.
Оглянувшись по сторонам, девушка невесело хмыкнула. Даже при вконец испорченных отношениях и неприязни воровать у собственной семьи – последнее, на что она была готова. Но ещё меньше хотелось застыть посреди огорода, как ледяная статуя, на радость маме. И, пару минут в очередной раз поспорив с собственной совестью, Майя сняла с верёвки вещи.
Дрожа и клацая зубами от холода, она тихо вышла со двора и, спрятавшись в тени могучих сосен, переоделась. Одежда – целая, приятно пахнущая кондиционером для белья, чуть одеревенела на морозе, и Майя с трудом натянула её поверх разорванных вещей. Ветер перестал обжигать голые участки тела, и спустя несколько минут значительно полегчало. От боли ещё подрагивали пальцы, а от холода сводило скулы, но, поддавшись порыву эмоций, Майя использовала их как двигатель.
Добравшись до станции, Майя купила чай в пластиковом стаканчике и, не обращая внимания на предупреждающие жесты пожилой продавщицы, с наслаждением отхлебнула обжигающий напиток. На вкус он оказался приторно-сладким и противным. По пищеводу словно пустили раскалённый металл, и Майя надсадно закашлялась, ловя на себе укоризненные взгляды женщины, но по телу уже растекалось блаженное тепло. В этом момент ей на долю секунды показалось, что жизнь начала налаживаться. А когда через минуту пришла электричка, не указанная в расписании, Майя в этом убедилась окончательно.
Следующую неделю Майя провела дома, отпросившись у начальства. Для этого пришлось отправлять картинки вместо внятного текста. Но владельцы мастерской видели выписку из больницы и вопросов задавать не стали, осознавая, видимо, бесполезность в данной ситуации.
И Майя посвятила время лечению. Пила чай с мёдом, полоскала саднившее горло, промывала нос и дышала «Меновазином», парила ступни в тазике с водой. Длительная прогулка по холоду дала о себе знать, и именно из-за этого у девушки поднялась температура. По крайней мере, именно так она думала.
Лёжа в кровати, укутавшись в толстое одеяло, Майя впадала в тревожный сон, наполненный образами то игл и шпаг, то людей без глаз, то родителей, смотрящих с укором. Зелёное облако, мелькающее среди деревьев, превращалось в исполинских размеров белку и пыталось разломать родительский дом. Следом стая мёртвых собак выламывала дверь в мастерскую, требуя возмездия. За ними покачивался человек в чёрной маске, хохоча и подзывая к себе.
Майя умоляла не трогать её, обещала отдать одежду и извинялась за гибель Ронни. После пробуждения же у неё начиналась очередная истерика, и девушка заливала наволочку слезами, а затем снова засыпала, всхлипывая и постанывая. А после не могла вспомнить, от чего именно плакала.