Чтение онлайн

В этот день бойцы республики почувствовали, наконец, всю силу взаимодействия пехоты с авиацией и увидели уничтожающую работу наших штурмовиков, промчавшихся бреющим полетом. Быстрокрылые, они рокотом своих моторов нарушили тишину осеннего утра, Мы ринулись в деревушку и застали уже начало панического бегства мавров, сразу протрезвившихся от стального налета нашей авиации. Но бежать некуда. Все возможные выходы из деревушки заняты бойцами наших батальонов. Почти без выстрела, не разрядив даже единственной обоймы, мы быстро вбегаем в Пегринос, словно хотим догнать наших летчиков, умчавшихся только что со страшной скоростью.

Тот, кто наносит удар первым, всегда может рассчитывать на выигрыш. Это был самый короткий и самый успешный бой, в котором мне пришлось принять участие за все месяцы войны. Штыком мы прокладывали путь в узких улочках деревни. Мавры, не оказывая сопротивления, подымали вверх дрожащие руки. Они не кричали: «Братья!», как двести их соотечественников в памятный для нас вечер, а только молили о жизни.

Через час с разведкой я уходил вперед. Со мной — два бойца и батальонный весельчак Панчовидио. Мы направились на одну из высот, где должны были оставаться до прихода смены. Сведений о расположении противника мы почти не имели, и нам казалось, что события в Петриносе, ввиду их молниеносности, не известны еще врагу. Вскоре наши догадки подтвердились. В бинокль мы заметили человека, быстро спускавшегося с горы по направлению к долине Пегринос. По форме еще нельзя было определить, кто это шел к нам. В первые месяцы войны и мятежные войска и наши части носили почти одинаковую форму — комбинезоны, а в жаркие дни все мы были без головных уборов.

Рядом со мной лежали Панчовидио и старший боец к чине кабо (это первый чин до сержанта).

— Фалангист, — уверенно шепчет кабо.

Мы замираем на месте. Несколько минут терпения возместят наше тягостное ожидание. Вот мы уже слышим веселое пение спускающегося с горы человека. Он в военной форме, — это видно уже и без бинокля. На нем такой же новенький комбинезон, как и на нас. Наш кабо, очень опрятный и даже щеголеватый, поднимается во весь рост. Распевающий военный в каких-нибудь ста метрах от нас. При виде кабо его обуяло еще большее веселье. Офицер торжественно провозглашает, подняв в знак приветствия руку:

— Аррива Эспанья!

Мы продолжаем лежать. Услышав фашистское приветствие офицера, принявшего нашего кабо за мятежного солдата, мы готовы были выскочить из-за пригорка, как вдруг раздалось ответное и такое же торжественное:

— Аррива Эспанья!

Наш кабо не хочет еще разочаровывать фашиста. Пусть приблизится для рукопожатия. Через минуту офицерские сапоги появляются рядом с нашим укрытием. Протяни Панчовидио или я руку, и нетрудно достать до офицера. Но мы лежим так тихо, что слышим биение наших сердец.

— Далеко ли свиньи? — вопрошает офицер.

Это он интересуется нами, республиканцами. И тут мы слышим сильный удар, падение тела и иронический рапорт кабо:

— Одна из этих свиней вас приветствует, синьор.

Мы выбегаем из укрытия, разглядываем офицера и вежливо предлагаем ему подняться. Затем помогаем ему снять оружие и с подчеркнутой любезностью объясняем, что он «заблудился».

— Разве это не Пегринос? — недоумевает офицер.

— Так точно, Пегринос, — отвечаем мы хором. — Но там с некоторых пор уже пасутся «свиньи».

Нашей разведке повезло. Через несколько часов мы обогатились новым, но еще более значительным «трофеем». Мы разделили всю местность на секторы для наблюдения. Мне достались вершина одной горы и крутой подъем. Я ни опускаю бинокля. Вдруг в увеличительных стеклах выросла какая-то фигура. Я киваю Панчовидио, он видит то же самое. Вперед! — решаем мы. А может быть, вблизи сидит враг, и он нарочно выпустил эту приманку на склон горы? И все же мы решаем итти вперед.

В бинокль видно, как, озираясь, идет человек. Вот он остановился. Мы пробираемся, хорошо маскируясь. Уже нетрудно разглядеть незнакомца, вернее, незнакомку. Да, это женщина. Она часто присаживается отдыхать. Мы ползем бесшумно. Чорт побери! Да ведь это фармацевт навальперальской аптеки. Признаться, мы часто захаживали в это учреждение, не столько за лекарственными снадобьями, сколько за тем, чтобы поглазеть на эту единственную девушку, оставшуюся в дни боев в Навальперале. Но что она делает здесь, так далеко от своих склянок и рецептов? Мы ползем дальше. У девушки из навальперальской аптеки неплохой слух. Она услышала подозрительный шорох и встрепенулась. Мы наводим на всякий случай наши винтовки на фармацевта и приказываем ей лечь на землю.

— Что вы здесь делаете? — допрос ведется шопотом. — Собираете травы? Что это за научные экскурсии?

Мы предлагаем исследователю зеленых покровов Гвадаррамы ползти впереди нас. Девушка нервничает, но мы успокаиваем ее, что все же это легче, чем восхождение на высоту. Потом мы поднимаемся, вежливо обыскиваем нашу старую знакомую и находим: план нашего расквартирования в Навальперале, расположения передовых траншей и записку, адресованную в штаб мятежных войск.

— Совсем не изысканная латынь. — нравоучительно замечает Панчовидио, пробегая записку. — И подписано не знаменитым медиком, а всего-навсего буквой Г.

Я беру записку и испускаю крик удивления. Да как не узнать эти наклонные мелкие буквы — почерк Гонзалеса. Точь в точь, как в том приказе. Теперь мне понятны неожиданные ночные ракеты, обрывы проводов, появление «Юнкерсов» над нами в часы прибытия на фронт вождей испанского народа. Мне понятно, почему не были взяты Авила и Лас-Навас. Предатель Гонзалес направил нас в Пегринос, ожидая, что мы найдем там свою гибель. Он ошибся, этот жалкий шпион и изменник. Я читаю его записку. В ней шпик распинается перед хозяевами. Он обещает скорую победу мятежникам. Он не забывает напомнить и об очередном расписании для «Юнкерсов»: послезавтра в восемь утра. В этот день на фронт прибудет Пасионария.

…Через несколько часов мы достигли штаба колонны Мангады. Шпионка под охраной моих бойцов осталась у дверей. У дежурного по штабу я настоятельно требую личного свидания с руководителем колонны. Вскоре я вручаю документы, захваченные у шпионки, высокому худому старику. В записке, адресованной штабу Франко, он распознает почерк своего ближайшего помощника и крепко жмет нам руки.

На следующий день по приказу республиканского правительства Гонзалес был расстрелян.

Где-то недалеко от наших передовых позиций, а иногда и совсем рядом — у временных казарм — раздавались одинокие, но всегда неожиданные выстрелы. Это стреляля «паткко» — неуловимые марокканские снайперы. Винтовки этих стрелков были страшнее пулемета, открыто ведущего свой огонь. О невидимых сверхметких «пакко», о погибших бойцах у нас много и взволнованно говорили. Чего таить — мы испытывали какой-то гипнотический страх перед их могущественным оружием. Название этих стрелков, смело пробирающихся почти в наш тыл, происходило от точного воспроизведения звука пули — пак-ко, — вылетающей из африканской винтовки, которой были вооружены снайперы.

Марокканцы точно играли с нами. Почти каждый день они вырывали из наших рядов одну-две жертвы. Гористая местность, где мы находились, прекрасно маскировала одиноких стрелков. Среди бойцов распространялись слухи о каких-то мифических качествах этих «пакко». Говорили, что они бьют любую птицу влет и поражают животное только в глаз, чтобы не портить шкуры.

Неожиданный выстрел раздался и сегодня утром. Пуля попала в окно нашего штаба. Мы были ошеломлены наглостью врага. В те дни Лас-Навао был уже нашим. Заняв этот чудесный уголок Гвадаррамы, мы вскоре поняли, что враг потерял не только очень важный стратегический пункт, но и небывалый в условиях войны уют. Даже обидно было прозаически именовать прекрасные отели Лас-Навас казармами. Луканди был прав, когда шутя обещал нам здесь «курорт и отдых». По утрам наш командир обходил многочисленные отели, где мы квартировали. Он настоятельно требовал соблюдения порядка и чистоты, напоминал, что вскоре мы вернемся сюда надолго, так как республика подарит заслуженный отдых своим бойцам на лучших курортах Испании. Наши эстрсмадурцы, потрясенные необычайной обстановкой отелей, брошенных знатными бездельниками, ни за что не соглашались лечь в постели. Они предпочитали спать на полу, и только настояния Луканди заставили их перебраться в широкие кровати.