Чтение онлайн

Старая гвардия во главе с министром обороны хлопала рюмку за рюмкой и недвусмысленно поглядывала на молодцеватого племянника царя во флигель-адъютантском мундире с явным желанием укусить. По просьбе Хиона тот связался по спецсвязи с императорским дворцом и в течение получаса разыгрывал перед императором партию политического покера, желая удержать от поспешных поступков.

Когда же поступило сообщение, что войска дошли до Каширского шоссе и заняли международный телеграф, даже самые закоренелые скептики во главе с Топоровым позволили себе расслабиться. Писатель выпил на брудершафт с одноглазым героем прошлых войн и произнес тост:

— Вот теперь, господа, я в самом деле могу вас поздравить с победой. Не вижу никого, кто посмел бы заслонить собой обреченный режим. По-моему, пора подключать к чистке тайную полицию.

Хион, не торопясь, поднялся, подошел к иконе и поклонился святому Георгию в пояс.

— Господа, — обратился он к вставшим с бокалами в руках окружающим. — Прямо из сердца вырываются слова: "Свершилось великое дело!" Но свершилось ли? Ведь мы стоим у самого начала глобального нашего пути, и слово "свершилось" сможем произнести только, когда дойдем до исторических наших границ, а до них еще ой как далеко — сотни государств и тысячи народов. Я хочу обратиться к тем, кто, еще не вкусив сладости победы, уже пытается замесить горькое тесто раздора: не переиграйте, господа генералы и гражданские. — Слово "генералы" он подчеркнул, словно бросил в лицо чуть перебравшим военным. — Фронт национального спасения не позволит никому самоличную расправу над полезными его членами.

Наступила неловкая тишина. Видно, смущенный словами главы партии министр обороны поставил недопитую рюмку и отошел от стола. В это время звякнул монитор на журнальном столике, дающий возможность оперативно управлять ситуацией. На экране появилось лицо начальника штаба мятежных войск, худого полковника со впалыми щеками в роговых очках.

— Охранные войска императора вошли в город, — лаконично сообщил он. — Они продвигаются на уровне аэропорта Шереметьево с явным желанием выдвинуться к окружной. В связи с приказом о безусловной охране личности императора и с явным подозрением, что он находится среди наступающих войск, лишены возможности открыть заградительный огонь. Какие будут указания?

— Рано праздновать собрались, — пробурчал одноглазый генерал и, не дожидаясь приказаний, подошел вплотную к экрану.

— Полковник, — спросил он, — вы хорошо меня слышите? — И в ответ на утвердительный кивок приказал: — Вывести ближайшую бронетанковую часть на пересечение окружной с шоссе, по которому передвигается противник. Занять позицию таким образом, чтобы императорские части никак не могли миновать танки. В случае отхода войск противника не преследовать. На огонь отвечать огнем на поражение. Для корректировки мы вам вышлем два армейских вертолета.

— Еще не кончен бал, — криво улыбнулся Топоров и добавил, обращаясь к министру обороны: — Какое соотношение наших и императорских частей?

— Двадцать к одному, — процедил министр и отвернулся к монитору. Он никак не мог преодолеть застарелую неприязнь к штатским, которые лезут управлять армией.

— Дело в другом, — добавил генерал в васильковом мундире с золотой перевязью на груди, желая смягчить грубость своего шефа. — В драчку могут вмешаться разные нежелательные элементы, та самая пена, которая в дни потрясений всегда перетекает со дна малин на улицы города. Тогда прольется кровь, много крови, которой сейчас еще можно избежать. Император не понимает этого или плюет на кровь русских, заботясь о мнимом конституционном разрешении событий.

— Вызовите штаб! — приказал Хион, собственно, ни к кому не обращаясь, но по тому, как забегали мундиры и штатские, стало ясно, кому принадлежит истинная власть.

На экране возник тот же самый худощавый и вроде бы сонный полковник. Сначала он хотел непотребно выругаться, что его отрывают от дела в самый разгар операции, но, узнав градоначальника, поднес руку к уху и вопросительно на него посмотрел.

— Каждые пятнадцать минут сообщать мне о передвижении войск! — приказал Хион, не глядя на экран и от ярости теребя зажатую в руках серебряную ложку. — Кроме того, перекройте гвардейцам отступление. Зажмите их в клещи, пусть сворачивают с бетонки на проселочные дороги. Авось растекутся без боя. Насколько возможно, держитесь без выстрелов, — предупредил он полковника.

Стефан Иванович посмотрел на хмурые лица рождающегося правительства великой империи и позволил себе улыбнуться.

— Вы не правы, господа, — проговорил он. — Если вы при каждой тактической заминке будете так нервничать, то мы вряд ли покорим исконные пространства России. Я понимаю, на всех нас давит синдром былых поражений, но тогда мы защищали отдельные города и местности. Теперь мы вызрели громадную цель. Пусть сегодня император захватит аэропорт, завтра он вернет его новому правительству с извинениями. На вашем месте, — он обратился к сгрудившимся в углу военным, "битым генералам, — как он подумал про себя, — генералам, до сих пор проигрывавшим все битвы, но не потерявшим ни личной храбрости, ни тяги к новым войнам", — я бы сверял все свои действия с глобальной стратегией.

"И все-таки их надо менять", — решил будущий глава кабинета и по лицу Хиона, на котором гнев сменялся ледяным спокойствием, понял, что тот мыслит так же. Сам он был уверен в сегодняшнем дне, и более того, глядя на карту Москвы, уже видел на ней очертания других земель и цвета других стран.

Если раньше Иезуит не чувствовал себя готовым проповедовать, то после ареста в Римском клубе за антигосударственную деятельность и подстрекательство к мятежу ему оставалось лишь вспоминать солнечный свет, голубизну неба, зелень травы и другие атрибуты живой природы, где дух его, как ему казалось и о чем свидетельствовали величайшие умы сумасшедшего дома, призван был вознестись в высшие дали. Не радовал его и единственный слушатель, судя по всему, отринутый поклонниками Сатаны. Монах, не способный из темницы, в которую был заключен, увидеть паству и показаться ей сам, оказался лишен даже возможности обратиться к анонимным слушателям. Стены и потолок тюремной камеры были оштукатурены толстым слоем алебастра, именуемым "шубой", и такая примитивная защита полностью изолировала любые звуки. Тусклый свет мерцал из узкого окна темницы, выходящего в коридор, которое кроме обычной решетки было еще забрано сеткой из проволоки.

Достойно отвечая на вызов небес, Иезуит в упоительном экстазе не обращал ни малейшего внимания на кандалы, которые стягивали его руки и ноги. Безучастный слушатель, который с божьей помощью и великим тщанием, возможно, смог бы разобрать половину говорящегося, был прикован длинной цепью к стене. Вместо того чтобы внимательно прислушиваться, юноша, представляющий в одном лице всю аудиторию и паству проповедника, лежал на нарах, отвернувшись лицом к стене. Малоразборчивая речь монаха не мешала Луцию вспоминать.

Очередная попытка освободить Василия привела юношу в темницу и теперь, перебирая в уме последний разговор с отцом Климентом, он утешал себя тем, что лишь провидение могло сыграть с ним такую шутку.

К вечеру в камере стало совсем темно. Голодный и отягощенный железом, Луций вовсе перестал слушать монаха и задремал. Однако сон его продолжался недолго. Лязгнула засовами сначала входная дверь, потом прилегающая к ней решетка, загорелся слабенький электрический свет. Вошли два охранника в длинных теплых плащах и бронзовых шлемах. Один из них вынул связку ключей, нашел подходящий и молча, ничего не объясняя, снял с юноши оковы. Второй проделал ту же самую операцию с кандалами его соседа. После чего на окованном по краям маленьком деревянном столе появились две миски, хлеб и кастрюля с дымящимся варевом.

— Поешьте, — учтиво предложил охранник, — и ни о чем не беспокойтесь. Да будет сон ваш крепок!

Последнее слово он произнес с особым ударением, и Иезуит, видимо, его понял. Он взял коротенькую алюминиевую ложку и стал истово хлебать похлебку, предварительно покрошив в нее хлеб. Луций посмотрел на свою миску, и его чуть не стошнило.

Однако монах отложил ложку в сторону и, дождавшись, когда охранники вышли, сурово приказал:

— Ешь!

— Неохота, — вяло отбивался Луций, но Иезуит был неумолим.