Чтение онлайн

Шуршанье шин, негромкий скрип оси…

Мы мечемся по тропам и орбитам,

а наши споры, ссоры и обиды

рассудит время — тот ещё арбитр.

Остановиться только не проси!

Мы — спицы во вращеньи колеса —

не ведаем, куда покатит обод,

когда и кем затеян этот опыт,

кто держит руль, кто правит паруса.

Но вряд ли нашим пастырям видней,

куда же мы несёмся в самом деле!

Мы — зрители. И мы же — лицедеи.

И бесконечна вереница дней,

почти прозрачен круг внутри кольца,

но чем быстрее мчится колесница,

тем призрачнее, призрачнее лица…

Где тут герой, куда пропал возница?!

Мы — спицы во вращеньи колеса…

Когда остынут жаркие слова,

затихнут, смолкнут и лишатся тайны,

земное счастье предпочтут Натальи

уделу камергерского [1] вдовства.

Замки заменят. Сменят адреса

и заберут на свой виток спирали

те пустяки, что мы с собою брали —

и мамин зонт, и шахматы отца…

На круги возвращённые своя,

мы ощутим земное притяженье,

но ход времён не терпит торможенья,

и вечно продолжается движенье —

в нём сущность и загадка бытия!

Волна песок вылизывает мокрый,

шипит в притворной ярости страстей,

в меня бросает свежий запах моря,

солёный запах рыбы и снастей.

Я песню оборву на полутоне,

услышу море, небо, облака,

стук старого буксирного мотора,

осипший бас паромного гудка.

А с запахом придут воспоминанья —

острей других, ясней других стократ.

…За крепостными старыми стенами

у моря бродят блудные ветра.

Они сильны, они уносят баржи,

они ломают кроны и кусты

и на прикол становятся у башни,

стряхнув песок неведомых пустынь.

На день. На два. Потом опять закрутят.

Здесь лёгкий бриз зимою — лишь мечта.

Здесь тянет море к башне свои руки,

встречая берег с пеною у рта.

И отступает с каждым годом дальше

в бессилии зелёная вода.

И сиротеет, и стареет башня,

врастая в землю, в город и в года…

Ветра развеют старую легенду.

Созреет в бочках новое вино.

Весна приходит девочкою Гердой.

Неотразимо и чуть-чуть смешно.

И в зеркала фонтанов глянут ивы,

и шелестят, лепечут ни о чём…

А девочка бесстрашно и наивно

кладёт ладошку на моё плечо.

И кличут чайки: верьте, верьте, верьте! —

нам счастье дней и боль минут суля.

Смеются

море, милое как дети,

и облака — седые как земля.

И боль других становится преданьем —

другая боль, утихшая вчера…

Он где-то близко. Этот очень дальний,

мой славный город на семи ветрах.

Года мои безжалостными стражами

стоят дозором подле тех дорог

и тех аллей, которыми я хаживал,

на берегах, где норд валы осаживал,

а лёгкий запах нефти завораживал,

и цвёл дурманом ярко-жёлтый дрок…

Судьба строга. За наши прегрешения

от полуцарства остаётся пядь

одна, и та — на грани отрешения;

у времени не вымолишь прощения —

и только память пазлы возвращения

раскладывает бережно опять…

…а в памяти — ни лет, ни расстояний нет,

календарей оборваны листы…

Мы ищем объяснений, оснований, но

в ней только улиц прежние названия,

да стынут над рекою расставания

разлуки разведённые мосты…

…там, в тех краях, где улочки знакомы мне,

где все слова и помыслы чисты,

бульвары встреч изогнуты подковами,

вокзалы ожидания заполнены,

но, в точном соответствии с законами,

перроны возвращения пусты…

Здесь каждый шаг уже случался ранее:

вот я бреду по лужам, по дождю

туда, к метро последнего свидания,

и не найду слова для оправдания…

…шагну на эскалатор опоздания

и поезда надежды подожду…

Мои года безжалостными стражами

стоят понуро возле тех дорог

и тех аллей, которыми я хаживал,

на берегах, где норд валы осаживал,

а лёгкий запах нефти завораживал,

где цвёл дурманом ярко-жёлтый дрок…

Витрин погашен пёстрый ребус.

Сутулясь, меркнут фонари.

Усталый тащится троллейбус,

уже последний — до зари.

В безмолвном ожиданьи утра

к глазницам окон мрак приник…

А я иду по переулку,

подняв от ветра воротник.

Мне ночь — товарищ, закадычный

мой друг, мой брат, моя печаль.

Озноб предутренний — привычка,

а мокрый тротуар — причал.

А мне навстречу — шелест долгий,

слова досужливых дождей,

и эхо в каменных ладонях

насквозь продрогших площадей.

Рассеянно и невесомо,

впопад шагам, за мной вослед —

то скрип дверей, то лязг засовов,

то шёпот-крик, то шорох-бред…

Скороговоркой длинной, гулкой —

не разберёшь наверняка —

сырой сквозняк из переулка

доносит шум товарняка.

На скорости почти предельной,

мча вне разметки, по оси,

прошелестит, как привидение,

в рассвет спешащее такси,

и два краснеющих окурка

умчатся вдаль, исчезнут прочь…

И снова молнию на куртке

рванёт застигнутая ночь…

И снова — чернота до горла

да редких ламп густая тень…

Лишь беспокойно спящий город

ворочается в темноте,

лишь светофорная нелепость

желтеет в зеркалах витрин…

Последний тащится троллейбус.

Сутулясь, гаснут фонари…

Салют гремел, своим огромным ростом

вздымаясь над верхушками антенн.

Ракеты висли в воздухе морозном